— Я только что прибыл и не успел ощутить никаких неудобств.

Жасмин знала твердо: ни один мужчина еще не смотрел на нее так, как Мишель Бален. Он ощутил в себе мгновенную и разительную перемену: герцогиня стала новым горизонтом, за который ему еще не доводилось заглядывать. Это и льстило ему, и беспокоило, выходя далеко за рамки профессиональной оценки модели, с которой ему предстояло писать портрет.

— После того, как вас проведут в ваши покои, — сказала она, — мы пообедаем. Нам нужно о многом поговорить. Вы можете выбрать в замке любое место для своего холста.

— Вы очень любезны.

Сабатин монополизировал право говорить за обедом. Арман по-прежнему держал его в курсе всех событий, происходивших при дворе, регулярно переписываясь с ним, и поэтому ему было известно о дворянском происхождении Балена: в противном случае, он ни за что не сел бы за один стол с ним, так же, как не сел бы и со своей женой, присутствие которой он вынужден был терпеть по долгу необходимости, когда приходилось принимать гостей, как, например, сейчас. Более того, Арман написал, что при дворе с Баленом носятся как со знаменитостью с тех пор, как он вошел в моду и король с королевой пришли в восторг от своих портретов в полный рост, написанных им совсем недавно.

— Я хочу, чтобы вы сделали и мой портрет, — заявил Сабатин самоуверенным и наглым тоном, не допуская ни малейшего сомнения в том, что его заказ будет принят с благодарностью. — В последний раз мое изображение писали еще в мою бытность при дворе, а теперь я хочу, чтобы здесь висело что-нибудь поновее, ведь с тех пор я здорово изменился. — Под влиянием винных паров он напыщенным жестом простер руку. — В полный рост! Чтобы выглядело как можно импозантнее. Ну, да вы не хуже меня понимаете, что я имею в виду.

Жасмин чувствовала себя в не своей тарелке: ее явно смущал этот наглый, покровительственный тон по отношению к художнику, и она с полным правом ожидала, что Бален в вежливой форме даст отказ. Однако художник сделал неожиданное предложение:

— А почему бы не верхом на коне, сир?

— Грандиозно! — Сабатин просиял и оглушительно ударил по столу ладонью, подтверждая свое полное одобрение. — У меня есть превосходный жеребец, на котором никто, кроме меня, не осмеливается ездить. И не думайте, я щедро расплачусь за хорошую работу!

Жасмин была ошеломлена. Маргарита написала, что Бален был буквально завален заказами и едва смог изыскать время для поездки в Перигор, а тут он вдруг ни с того ни с сего берется за работу, которая потребует самое малое месяц, а то и больше. Затем, застав ее врасплох и как бы прочитав ее мысли, Бален обратил на Жасмин свой взгляд и посмотрел так, как и в первый раз. И тогда ей стало ясно, что именно она послужила причиной такого решения. В ней возникло предчувствие какого-то серьезного испытания, которое готовит судьба и которое уже неотвратимо приближается. Казалось, что некая сеть, прозрачная, как осенняя паутина, и крепкая, как шелк, уже опутала ее, но странно: почему-то это совершенно не пугало Жасмин. Каким образом и когда ей удастся выпутаться из этой сети, она сейчас даже не представляла. И вообще, ее начинали занимать иные мысли. Именно сейчас она стала думать о художнике как о Мишеле, не называя его больше про себя по фамилии.

Как и следовало ожидать, Сабатин распорядился, чтобы предпочтение было оказано его портрету, а потом уж художник мог приняться и за портрет жены, который в глазах герцога не имел никакой ценности. Мишель установил свой огромный холст в северной части замка, в помещении с очень широкими окнами и высокими дверями, с тем расчетом, чтобы можно было без затруднений вынести оттуда законченный портрет. Много часов провел художник на конюшне, наблюдая за жеребцом и набрасывая эскизы. Жасмин нечасто видела его за столом, ибо ей приходилось иногда обедать и ужинать у знакомых, но каким-то образом Мишель ухитрялся встретить ее на крыльце, на лестнице или в саду и завязать беседу. Однажды утром он появился в школе — маленьком домике, который отдали в распоряжение одной благородной дамы, оставшейся без средств к существованию. Теперь эта женщина занималась здесь с детьми, которых родители иногда отпускали из дома.

Он сделал наброски детей, и те, изумленные, широко разинув рты, наблюдали, как на бумаге, еще секунду назад чистой, как по волшебству появляются их лица. Получив рисунки, дети бурно радовались. Туг же Мишель молниеносно, несколькими росчерками изобразил Жасмин, и она, взяв набросок, выразила не меньшее удовольствие, чем дети.

— Именно такой вы и собираетесь писать меня? — Он набросал ее делающей игрушечные браслеты из соломы и сена для детей помладше, чтобы те научились различать, где правая, а где левая рука. На его рисунке у Жасмин выбился из прически длинный локон и, завившись, повис сбоку. Она поспешила заправить его назад.

— Такой я вас вижу сейчас, — произнес он с улыбкой.

Что-то в его голосе заставило ее взглянуть на Мишеля, а затем отвернуться. Да, он влюблен в нее. Возможно, это чувство возникло в тот самый момент, когда он впервые посмотрел на нее этими пронзительно-страстными глазами. Но пока она не испытывала никаких ответных чувств, кроме восхищения его талантом. Эскизы жеребца были великолепны, и детей он изобразил с неменьшим искусством. Листок с ее изображением был подписан. Значит, он лелеял надежду, что она возьмет этот рисунок себе на память. Жасмин решила, однако, подшутить над ним и помахала наброском у себя над головой: