Увидев меня, чечен, стоящий у туалета, широко улыбаясь, даёт длинную очередь от живота. Известка летит на меня, присевшего, и, кажется, накрывшего голову рукой.

–  Пацаны! Пацаны, ёбаный в рот!
– каким-то не своим, дурашливым криком блажу я, - Тревога!

Дожидаюсь, когда стрельба прекращается, и, поднявшись, едва выглянув, снова бью из автомата по верху.

–  Ну-ка, оставьте его, суки!
– кричу я, но в коридоре уже никого нет. Кто-то мелькает, исчезая в дверях школы.

–  Пацаны! Мужики!
– воплю.

Кто-то едва не сшибает меня, сбегая по лестнице.

–  Чего? Чего?

–  Тихо, там чечены! Там дядя Юра! Они его утащили!

Мы все орём, словно глухие.

–  Сколько их?

–  Хер его знает! Я троих видел…

–  Что с дядей Юрой?

Я не отвечаю.

–  Двоим стоять здесь - держать вход, - приказываю.

Бегу в почивальню. Слышу за спиной выстрелы. Стреляют с улицы. И наши отвечают.

Громыхает взрыв, тут же ещё один, непонятно где.

–  Язва! Хасан!
– ору.
– Столяр!

Костя выскакивает навстречу в расхлябанных берцах.

–  Чего?
– спрашивает меня Столяр.

–  Чечены дядю Юру утащили. Из туалета.

–  Какие чечены? Откуда?

–  Я ебу, откуда. Вооруженные…

–  Ты стрелял?

–  Я стрелял. По верху, чтоб дядю Юру не убить. Надо на крышу идти!

–  А где пост?
– округляет глаза Столяр.
– Где наряд?!
– орёт он.
– Где дневальный?

Я накидываю разгрузку. Руки трясутся, будто у меня припадок.

–  Чего, чего?
– спрашивают все.

Подбегаем к окну, смотрим в бойницы.

С улицы бьют по бойницам. Все присаживаются, кроме Андрюхи-Коня, который, не взирая на пальбу, ставит пулемет на мешки, и начинает стрелять по улице.

Пацаны кидают гранаты, одну за другой. Кажется, за минуту мы их перекидали больше полусотни.

Астахов бьёт из «граника» по двору.

Начинают работать, жестоко громыхая, автоматы.

–  Вон побежали!
– выкрикивает кто-то.

–  Кто побежал?

Ничего никому не понятно.

–  Аружев! Связаться со штабом!
– орёт Столяр.
– Язва, брат! Давай на крышу, возьми своих! Рации все берите. Есть там кто у входа?
– спрашивает у меня.

–  Есть. Плохиш, ещё кто-то.

Столяр посылает Хасана ко входу.

Все сразу и с удовольствием слушаются Столяра.

Я бегу на крышу, - мне хочется что-то делать. В рации - шум, мат, треск. Стоит беспрестанная пальба.

Вылезаю наверх.

Шевеля всеми конечностями ползу к краю, к бойницам. За мной ещё кто-то. Оборачиваюсь, хочу сказать, чтобы к другой стороне крыши, где овраг, тоже кто-нибудь полз, но Язва уже приказал кому-то то же самое.

Высовываю голову и сразу вижу на школьном дворе, у самых ворот дядю Юру.

–  Мать моя… - говорит кто-то рядом.

Словно увидев нас дядя Юра, бесштанный, голый, шевелит, машет обрубленными по локоть руками, и грязь, красная и густая, свалявшаяся в жирные комки, перекатывается под его культями. Дядя Юра похож на пингвина, которого уронили наземь.

«Руки измажет!» - несуразно, и, чувствуя то ли головокружение, то ли тошноту, то ли накатившее безумие, подумал я.

Вдруг понимаю, что никто уже несколько мгновений не стреляет. Наверное, пацаны в «почивальне» тоже увидели дядю Юру.

«Когда ж они успели…» - думаю, глядя на дока.

–  Аллах акбар!
– выкрикивает кто-то, не видимый нам, за воротами. Крик раздается так, словно черная птица вылетела из под ног, - неожиданно и вызвав гадливый и пугливый озноб. В проёме раскрытых ворот появляется чеченец, и дает несколько одиночных выстрелов в пухлую спину дяди Юры.

Кто-то из лежащих на крыше стреляет в чеченца, но он, невредимый, делает шаг вбок, за ворота, и исчезает. Мне даже кажется, что он хохочет, там за забором.

Дядя Юра ещё раз шевельнул обрубками, как плавнями, катнул грязную бордовую волну, и затих, с дырявой спиной.

Язва заряжает подствольник гранатой и прицелясь, стреляет.

–  Недолёт, - зло констатирует он, когда граната падает метрах в десяти от забора - во двор. Комья грязи падают на спину дяди Юры.

–  Растяжки!
– рычит Язва, - Они за ночь все растяжки сняли у забора! Мы всё проспали!

Несколько чеченцев, не дожидаясь, когда граната упадёт им на голову, отбегают к постройкам.