–  Чего, трап подогнали?
– спрашивает.

Не понимаю, о чём он говорит.

Дав напоследок длинную очередь, Плохиш не очень спешно бежит по коридору.

–  Ну, вы скоро?
– орёт он, обернувшись.

Машу рукой, - иди, мол.

Вызванный Скворцом, Андрюха-Конь выходит из «почивальни», - почему-то с распухшим лицом, весь в глубоких, полных влагой, - то ли потом, то ли гноем, то ли кровью, - царапинах, с желтыми оскаленными зубами, раздражённый, словно никуда не собирался идти, словно он зверюга, зверина у которого отняли кровавый кус мяса или женщину, голую, розовую.

–  Быстрей, Андрюха!
– прошу я.

–  Куда «быстрей»?
– спрашивает он презрительно, - Напугались? Сдали школу?

Он поворачивается в ту сторону, откуда только что ушёл Плохиш, запускает длинную очередь.

–  Пошли!
– говорю я зло.
– Там раненые, понял? Надо их выносить!

Иду по коридору, готовый перейти на бег, но Андрюха-Конь, идущий позади, не торопится, и это заставляет меня придерживать шаг, дико и дурно злиться на себя, на него. Я готов его убить.

–  Быстрей, парни!
– говорит Скворец, самый нормальный из нас, поспешающий впереди.

Андрюха-Конь разворачивается там, где коридор уходит вправо, даёт ещё одну очередь. Мы ждём его за углом, кривя злые лица.

Убежал бы, ей богу, если бы не Скворец.

–  Ебать!
– произносит Андрюха-Конь, выскакивая к нам, скорей раздражённый, чем испуганный, - Ублюдки!

Ему стреляют вслед. От стены, замыкающей коридор - видимой нам, отваливаются крупные куски побелки.

Чечены орут, и топают, бегут к нам, не переставая орать и стрелять.

Как дичь загоняют, как овец тупых и пугливых.

Мы бежим, я бегу, не оглядываясь на Андрюху-Коня, по херу на Андрюху, заколебал он, мать моя…

Саня с разлёту попадает в дыру, пробитую выстрелом Астахова в полу.

Саня, что ты натворил, Саня…

Готовый зарыдать, заорать, расколоться на глиняные черепки, останавливаюсь. На сотую долю секунды встречаемся глазами с Андрюхой-Конём, взгляд его словно намылен, - то ли бешен, то ли бессмыслен, но мы сразу понимаем, что и кто из нас будет делать.

Падаю на пол, выискивая взглядом Саню, и нахожу его, прижавшегося к стене спиной, сидящего на корточках в грязной воде, озирающегося по сторонам, и кажется, видящего людей готовых его убить.

–  Саня!
– ору я, и тяну вниз руку.

Андрюха-Конь, расставив ноги, стоит надо мной, полосуя из пулемёта туда, где вот-вот… должны…

Саня, бросив автомат, подпрыгивает, цепляясь двумя руками за мою ладонь, за пальцы мои, за рукав, и я чувствую его цепкую, живучую, жаждущую силу. Но тут же эта сила исчезает, сходит на нет, и Саня, прострелянный насквозь, разжимает свои пальцы, и я не в силах его удержать, и мне не за чем его держать…

На затылок, на спину мне падают тяжелые гильзы, выплёвываемые из ПКМа.

Внизу на первом этаже смеются люди, я слышу их смех.

–  Сдохните, мрази!
– ору я в пролом, - Мы всех вас выебем!

Кто-то снизу стреляет по потолку.

Мы бежим с Андрюхой-Конём, к своим, к выпадающим в окно, в грязь и дождь пацанам.

Снизу, с первого этажа тянет дымом, сквозняком разгоняет слабую гарь по этажам, по коридорам.

На площадке несколько трупов, кровища, кишки, неестественно белые кости, куски мяса, - видно снизу вальнули из «граника» прямо в толпу. Кто-то визжит истошно, неумолчно.

Никто никого не прикрывает.

Семёныч, вся безумная рожа в крови, подгоняет оставшихся пацанов. Кажется, он рыдает, - у него голос, словно он рыдает…

Кто-то выпихивает раненых, те бестолково валятся за окно.

Андрюха-Конь остервенело смотрит на происходящее, пытаясь понять, почему всё это происходит, почему все лезут в окно, зачем…

–  Давай!
– толкаю я Андрюху-Коня.

Кажется, он отвечает «я не вылезу», или - «я не полезу». Наверное, последнее.

Я ору на него, не понимая, что ору, возможно, вообще не произнося слов.

И рыдающий голос Семёныча…

Андрюха-Конь морщится, сплёвывает длинно, поправляет на плече ремень ПКМ, выворачивает на площадке, тяжело наступая на чьи-то внутренности.

–  Я через дверь выйду, - сказанное я понимаю по его губам. Он сказал это для себя, ни для кого больше.

Семёныч не останавливает его.

Старичков толкает Филю, но пёс вырывается, не хочет прыгать. Старичков выпрыгивает один. Филя жалобно смотрит вниз, долго примеривается, прежде чем прыгнуть, но кто-то пинает его, и Филя, лязгнув зубами, выпадает.