Наиболее восторженные из редакционных «стратегов», к которым, в частности, принадлежал и Серегин, пророчили скорый конец гитлеровской армии. Но редактор однажды охладил их пыл, заявив, что сил у противника еще много и он, конечно, будет жестоко сопротивляться. Энтузиасты несколько остыли.

С началом наступления необычайной популярностью в редакции стал пользоваться младший лейтенант Никонов, более известный под именем Кости-анахорета или Кости-отшельника. Никонов был радист. Редакционный движок мешал радиоприему, поэтому Костя устраивался со своими аккумуляторами, сухими батареями и антенной где-нибудь вдали от электрических моторов. Работал он ночью, а днем отсыпался и, таким образом, оставался невидимым, для большинства редакционных работников. За это и прозвали Никонова Костей-отшельником. Вообще же Никонов — симпатичнейшая личность лет тридцати пяти, с голубыми глазами. Он преждевременно облысел, и, когда снимал пилотку, легкие, как пух, светлые волосы стояли венчиком вокруг его головы. Вопреки своему прозвищу, он очень любил, когда товарищи заходили к нему в радиокелью, и был весьма гостеприимен. У него, — например, можно было иногда пропустить стаканчик спирта-сырца, который «отшельник» ухитрялся добывать якобы для технических целей. Серьезным недостатком Никонова считалась его привычка по многу раз рассказывать один и тот же анекдот. Но теперь он избавился и от этого недостатка: было не до анекдотов. Встречая Костю, все спрашивали: «Ну, что нового на фронтах?» — и просили: «Ты ж, Костя, жми, не давай гадам передышки!» Последний всем своим видом давал понять, что не все от него зависит, но что он со своей стороны постарается.

Почти каждую ночь связной приносил в типографию от Никонова сообщение Совинформбюро «В последний час», и наборщики, прежде чем набирать, читали его вслух.

Наступление шло на Юго-Западном, Южном, Северо-Кавказском, Воронежском, Ленинградском и Волховском фронтах. Редакционные тактики отмечали на карте занятые города и бурно радовались, встречая знакомые места.

Иногда в редакцию возвращался кто-нибудь из командированных на передовую и, едва успев снять забрызганную грязью шинель, начинал с жаром рассказывать о боях, свидетелем и участником которых он был.

Однажды, часа в два ночи, в «залик» ворвался Никонов, прошел, наступая на ноги спящих сотрудников, на середину комнаты и закричал:

— Товарищи, освобожден Батайск!

Батайск! Это известие подняло на ноги всех. Десять километров от Ростова!

Серегин долго не мог уснуть. Больше чем когда-либо ему захотелось действовать, быть в гуще событий. Рядом беспокойно ворочался Тараненко.

— Виктор, ты не спишь? — спросил Серегин.

— Не идет сон, — признался Тараненко.

— Ты представляешь, что сейчас в Ростове делается, — горячо зашептал Серегин, — как народ ждет освобождения. Батайск — это ж рукой подать! Простым глазом видно. Как ты думаешь, где наши позиции: сразу же за Батайском или по берегу Дона?

— Скорее всего — по берегу.

— Значит, бойцы видят дома, и улицы, и прохожих…

— Да, как же, допустят немцы прохожих на передовую!

— Подожди, а воду? Воду-то жители берут — из Дона!

Серегин с ослепительной ясностью представил себе обледенелые ступени набережной, темный квадрат проруби, в которой медленно струится хмурая донская вода, худых, изможденных женщин, набирающих воду и с надеждой глядящих на другой берег, откуда должно прийти освобождение.

— Слушай, Виктор, — сказал он, — пошли меня в командировку. Что ж я уже четыре дня в редакции сижу?

— Ничего, посидишь еще, — сказал Виктор. — Я сам в командировку прошусь.

— С больной ногой? — воскликнул Серегин. — Тебе нельзя.

— Нога давно зажила, — ответил Тараненко, укладываясь поудобней. — Вообще спи, старик, и не давай советов начальству. Оно само знает, как поступить…

В самом деле, нога у Тараненко зажила. Шагал он во всяком случае довольно быстро, и Серегину приходилось даже прибавлять шагу, чтобы не отставать. План был такой: ознакомиться в штабе с обстановкой, побывать в только что освобожденном Горячем Ключе и оттуда пойти в части, ведущие бои под Краснодаром. На том, чтобы выяснить обстановку, настоял Серегин, втайне надеявшийся увидеть подполковника Захарова и узнать что-нибудь о Галине.

Возле хаты, где помещался один из отделов штаба, Серегин столкнулся с широкоплечим солдатом в ватнике. Рассеянно ответив на приветствие, Серегин прошел было мимо, но вдруг остановился, удержанный смутным воспоминанием, что этого бойца он где-то уже видел. Боец смотрел на него спокойными глазами, голубевшими на загорелом лице, как васильки на пшеничном поле.

— Донцов! — сказал Серегин. — Здравствуйте!

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант, — улыбаясь, ответил Донцов, видимо довольный тем, что корреспондент узнал его.

— Как дела?

— Да вот вызывали, — Донцов повел головой в сторону хаты, — рассказывал кое-что. Я ведь из разведки ухожу.

— Вот тебе и на! Почему же?

— По состоянию здоровья, — сказал Донцов и, уловив недоверчивый взгляд Серегина, объяснил: — В аккурат перед наступлением был я в разведке и попал в такой переплет, что пришлось несколько часов без движения на голой земле пролежать. Думал, душа во мне вымерзнет. Ну, в общем обошлось благополучно, только стал я после этого кашлять, не часто, да здорово, подопрет — удержу нет. Ну, а какой же из меня разведчик, если я кашляю? Вот и приходится менять специальность.

— Ну, ничего, — пробормотал Серегин, не зная, что сказать в утешение. Но Донцов, оказывается, и не нуждался в утешении.

— Видите ли, товарищ старший лейтенант, — сказал он, — разведка, она не по моему характеру. Во-первых, больно тихое дело: сходишь в поиск, потом неделю без дела сидишь. Другой раз аж совестно станет. В обороне-то еще ничего, а в наступлении… А пехота — она всегда при деле! Ну, а во-вторых, нервы сильно расшатываются, потому — приходится свою натуру ломать. Бывало, схватишь его, поганца, тут бы вдарить его об землю, как он того заслуживает, и дело с концом! Так нет, должен ты его доставить в целости и сохранности, да еще другой раз приходится его, сукиного сына, на своем хребте нести. И опять же сдерживаешь себя изо всех сил. А от этого в руках постоянно нервный зуд…