К девяти часам сорока пяти минутам воздух в келье стал сизым. При каждой паузе в передаче все невольно подавались к приемнику в надежде услышать позывные. Прошло еще пять минут, десять… пятнадцать… Приказа не было.

— Ну, теперь — двадцать один час, — сказал Костя.

Все согласились с этим. О том, что приказа может не быть, никто и мысли не допускал.

Протекли невероятно долгие полчаса. В комнату снова начали набиваться журналисты. Опять накурили, опять истомились в ожидании, но… приказа не было и в двадцать один час.

Даже невозмутимый Станицын, и тот нервничал и стал спрашивать у Кости, не могли ли передать приказ на другой волне.

Никонов утешил собравшихся:

— Значит, будет в двадцать два часа.

Серегин пошел в типографию посмотреть верстку. На талере лежали приготовленные для первой страницы клише: портрет товарища Сталина и красивые заставки, сделанные Борисовым для оформления приказа.

— Что, товарищ капитан, — обратился к Серегину Кучугура, — приказ уже передали?

— Нет еще.

— А может, и совсем не будет приказа? — спросил Ника.

— То есть как это — не будет приказа? — стал выговаривать ему Кучугура. — Ты соображаешь, что говоришь? Товарищ Сталин за каждым боем лично следит. Как же после такой победы да не будет приказа? Сперва подумай, а потом пускайся в рассуждения. На-ка вот, набери шестнадцатым латинским на две колонки. Да поживее: пока приказ принесут, нам надо разворот закончить.

Не без гордости Серегин смотрел на оттиск третьей полосы. Центральное место на ней занимала его большая корреспонденция — «Коса Чушка, 9 октября». Ему выпало рассказать читателям о последнем бое на кубанской земле. И, как утверждение Серегина в высоком ранге опытного журналиста, под заголовком стояла набранная курсивом строка: «От нашего специального корреспондента».

Прочитав оттиск, Серегин вернулся к радисту. Журналисты сидели возле приемника, негромко передававшего марши. Потом опять наступила пауза. Она тянулась несколько бесконечных мгновений, и — наконец-то! — хрустально-чистые, с нежным разливом, звонкие звуки позывных, дрожа, поплыли в воздухе.

— Приказ Верховного Главнокомандующего, — торжественно прозвучал голос диктора. — Войска Северо-Кавказского фронта ударами с суши и высадкой десантов с моря в результате многодневных упорных боев завершили разгром таманской группировки противника и сегодня, 9 октября, полностью очистили от немецких захватчиков Таманский полуостров. Таким образом, окончательно ликвидирован оперативно-важный плацдарм немцев на Кубани, обеспечивавший им оборону Крыма и возможность наступательных действий в сторону Кавказа. В боях за освобождение Таманского полуострова отличились войска…

Журналисты ликовали. Когда диктор стал перечислять названия особо отличившихся частей, послышались возгласы:

— Это сосед слева.

— А это — наши!

— В этой дивизии я недавно был!

— Смотрите, и бомбардировочный женский полк отмечен!

Все рода войск, участвовавшие в битве за Тамань, были отмечены в приказе: и пехота, и артиллерия, и авиация, и минометчики, и танкисты, и инженерные части — всех заметил и всем воздал по заслугам Верховный Главнокомандующий.

— В ознаменование одержанной победы, — гремел голос диктора, — соединениям и частям, отличившимся в боях за освобождение Таманского полуострова, присвоить наименования «Таманских», «Темрюкских», «Анапских», и «Кубанских».

— А что в частях делается, какой праздник!

— Сейчас же митинги начнутся…

— Тише, слушайте, сколько залпов.

Голос диктора зазвенел, как натянутая до предела струна.

— Сегодня, 9 октября, в 22 часа столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует нашим доблестным войскам, освободившим Таманский полуостров, двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырех орудий.

Журналисты торжествующе переглянулись. Зазвенели кремлевские куранты, будто по ледяным ступенькам покатились серебряные колокольчики, и все замолкли, слушая Красную площадь.

Есть у каждого человека милый сердцу образ, с детства запечатленный в нем навеки и оживающий в памяти всякий раз, когда человек думает о родине. Это может быть степной курган в седом ковыле, или кудрявая березка, или угрюмая, обветренная скала, или гордо устремленный ввысь тополь, или даже уголок пахнущего смолой асфальтового тротуара и каменной стены с облупленной штукатуркой, возле которой человек в детстве играл в «классы» и в «стуканца».

Этот образ бывает приятен и близок одному человеку, часто — нескольким, иногда — многим и никогда — всем. Ничего не скажет воображению жителя тайги украинский тополь, голая скала отпугнет проезжего горожанина своей дикостью. Равнодушно глянет горец на скромный степной курганчик. Откуда ему знать, что здесь, у этого курганчика, станичник учился ходить, потом играл со сверстниками, потом парубковал, потом, хмельной от пахучего степного ветра, говорил слова любви будущей матери своих детей и видел, как в ее глазах отражаются звезды… Как же не любить станичнику этот курганчик, как же не вспоминать его, когда заходит речь о родных местах!..

Но есть образ, одинаково близкий и родной и степняку, и горцу, и жителю тайги — каждому человеку в Советской стране, каждому трудящемуся во всем мире. Рубиновая звезда на шпиле старинной башни. Часы, по которым история совершает свой ход. Строгие, чистые грани мавзолея. Стройные ели у зубчатой стены. Это — образ нашей родины. Это — для всех…

Коротко перекликаются автомобильные гудки, доносится неясный шум, — должно быть, немало народу собралось на Красной площади. Вот, шипя, взвиваются ракеты. Кажется, что их радужное сияние бросает отблески на лица сидящих здесь, возле приемника. Первый мощный залп потрясает воздух, раскатистые отзвуки долго не умолкают в эфире. Шум на площади усиливается. Второй залп…