Шрифт:
МОСФИЛЬМ-СЦЕНАРИЙ
Сцена 4. «Старичок-1»» Натура. День. Лето.
На съёмочной площадке фильма «Страх и любовь» кипит работа. Пиротехники, художники, рабочие-постановщики заканчивают приготовления к съёмкам. Несколько санитарных грузовиков с «ранеными» бойцами стоит на изрытой «снарядами» земле. Валяются присыпанные землёй мешки, алюминиевый таз, большая кукла, обломки гитары и т.п.
Рабочие выкладывают рельсы, помощники оператора устанавливают камеру на кран-стрелку.
Сухонький старичок - «одуванчик» лет восьмидесяти, а то и больше, вкрадчиво обращается к оператору-постановщику, мужчине средних лет: «А вот скажи-ка, сынок, каким объективом ты будешь это снимать?»
– Хорошим объективом, отец… - оператор хочет отойти, но старичок цепко берёт его под руку.
– А ты не мог бы, сынок, дать мне в него посмотреть?
– Извини, отец, я тебе потом покажу, ладно?
– Как скажешь, сынок… - старичок отпускает оператора.
Режиссёр, грузный мужчина лет пятидесяти, то и дело промокая вспотевшее лицо салфеткой, даёт наставление актёрам – женщине в ватнике и резиновых сапогах и мужчине в длинном клетчатом плаще с капюшоном.
Старичок – «одуванчик» с серьёзным видом расхаживает по съёмочной площадке, разглядывая лежащие на земле предметы, подходит к худощавому усатому мужчине в длинном бесформенном свитере (это художник-постановщик), и вежливо произносит, взяв его под руку: «Простите, дорогуша, но в то время таких кукол не было, с такими длинными волосами, понимаешь ли… особенно в деревне».
Художник молча вздыхает, старичок продолжает: «И ковриков таких тоже не было, деточка. Вот таз подходящий, стенные часы подходящие, мешки, понятно…»
– Мы снимаем общий план, папаша, этих нюансов никто не увидит, – художник говорит, с трудом сдерживая раздражение.
– Это не нюансы, дорогуша, это правда жизни.
– Это, папаша, не жизнь, а искусство, – высвободив руку, художник устремляется на другой конец площадки что-то объяснять рабочим, а старичок семенит по направлению к оператору.
Молоденькая ассистентка подбегает к режиссёру: «Виктор Иванович! Там студенты пришли посмотреть съёмку, где им можно встать?»
– Какие студенты? Этого ещё не хватало!
– Как это? – ассистентка растеряна. – Вы же им вчера сами разрешили прийти…
– Ммда? А чьи они?
– Да не помню я, Виктор Иванович! Но вы им точно разрешили, по телефону.
К ним подходит оператор-постановщик, вид у него озабоченный:
– Слушай, Вить, будь другом, займи чем-нибудь Льва Львовича, я тебя прошу...
– О!
– режиссёр поворачивается к ассистентке,– Оленька,
отведите Льва Львовича к студентам, пусть расскажет им о фильме, о войне…
и всё такое. Давайте, давайте, пора начинать. Стемнеет скоро! Все готовы?
Массовка готова? Давайте, давайте…
Съёмочная группа приходит в движение, для непосвященного хаотическое. Чуть поодаль две женщины курят и беседуют, сидя на складных стульчиках.
Блондинка, мельком взглянув на суету, царящую вокруг: «Я чувствую, мы сегодня уже не понадобимся, как думаешь? »
– Скорей всего… - смотрит на часы брюнетка,– Ну так слушай дальше! Короче, мы с ним расстались. Но уходя, этот урод нагадил в китайскую вазу, которая стояла у меня на шкафу в гостиной! И целую неделю в квартире был такой запах…
– С ума сойти! – глаза блондинки округляются,– он что, совсем ненормальный? А ты ещё замуж за него собиралась!
– Решил отомстить напоследок. Такое узкое горлышко, мне бы в голову никогда не пришло, если б она вчера не разбилась! Я тогда всю квартиру перемыла, все углы, вообще не знала, что думать, проветриваю целыми днями, мёрзну, зима же была…
Раздаётся оглушительный взрыв, всё окутывают клубы чёрного дыма.
Дым постепенно рассеивается, и мы видим сквозь струи дождя грузовики с красными крестами, в которых сидят перебинтованные бойцы, и слышим истошный женский крик: «Люди!! Держите его! Это фашистский диверсант!» Кричит деревенская баба в ватнике, со всех сторон к ней сбегаются люди, окружая человека в клетчатом плаще с капюшоном.