Английский дворянин поверил.

Дигби всего только попросил его снять и отдать ему чулочную повязку, пропитанную кровью, потом усадил больного в противоположный угол комнаты. Достал наполненный водой таз, посыпал в него щепотку симпатического порошка,а когда порошок растворился, бросил в раствор повязку. При этом он все время посматривал на больного. А тот вдруг весь вздрогнул, словно с ним творилось что-то необычное.

— Что с вами? — спросил врач.

— Не знаю, — отвечал больной, — но я уже не ощущаю боли, где только что жгло, гам теперь появилось ощущение приятной свежести, словно влажным компрессом сняли жжение в ране.

Дело было утром. После полудня Дигби вынул повязку из раствора и просушил у камина. Едва она просохла, как, запыхавшись, вбежал лакей английского дворянина с известием, что хозяин испытывает нестерпимую боль в руке, словно на нее положили… тлеющие угли.

— Ступай, скажи своему хозяину, что меня это не удивляет, я это знал заранее. Я сейчас же помогу ему, к твоему возвращению у хозяина уже не будет никаких жалоб.

С теми словами он бросил подвязку в раствор; и в самом деле, когда лакей вернулся домой, боли у раненого утихли. По прошествии пяти дней рана полностью затянулась, больной совершенно выздоровел.

«А ведь я совсем не притрагивался к ране», — сказал сэр Кенельм Дигби.

В этой мудрой сдержанности и таился секрет успеха.

Еще один, самый изобретательный из видов хирургических вмешательств, ринопластику,тоже впрягали в телегу симпатической теории. Впервые его применил сицилиец Бранка в 1450 году. Великая нужда была в таких операциях, потому что очень многие оставались без носа: по тамошней моде из ревности или по праву кровной мести существовал обычай начисто откусывать носы. В других странах безносые тоже не были редкостью: бедняцкий нос по варварскому закону отрубал палач, нос богача «съедал» сифилис.

Метод Бранки состоял в том, что он срезал рубец на месте былого носа и поднимал кожу требуемой площади на предплечье, затем складывал вместе обе раневые поверхности, подвязав руку к голове пациента. Эту повязку следовало носить в течение сорока дней, пока живое мясо не срасталось. Тогда следовала на редкость хитроумная и искусная пластическая часть операции:врач из сросшегося воедино куска мяса вырезал и формовал нос.

Позднее этот метод был усовершенствован, его признанным мастером стал Тальякоцци [194] , ассистент Болонского университета. (Его научная диссертация вышла в 1597 году.) Скульптурный портрет, установленный в анатомическом театре университета в Болонье, изображает его держащим в правой руке отрезанный нос. Его ученики говаривали, что он мог даже Абеляру вернуть его былые возможности [195] .

Симпатическое поветрие не оставляло в покое даже этого прекрасного человека, связывая с его именем всевозможные сказки.

Один брюссельский аристократ где-то оставил свой нос и поехал в Болонью к Тальякоцци. Богат был, не хотелось ему жертвовать собственной кожей. Подговорил одного бедного работягу за хорошие деньги одолжить ему свою руку. Операция прошла успешно, меценат-бельгиец довольный поехал домой с новеньким носом.

Нос работал безупречно, сопел, точно трубка, никаких неприятностей с ним не было целый год. А потом потихоньку стал сдавать. Начал простужаться, часто выглядел каким-то бескровным, а потом стал отмирать и в один прекрасный день, окончательно порвав о своим новым хозяином, вовсе отвалился.

Весть об этом пришла в Болонью с нарочным, профессор проверил, в чем же тут загвоздка, и выяснилось, что в тот самый час, когда нос отвалился в Брюсселе, в Болонье умер тот самый работяга, что предоставил для операции свою руку.

Бельгийский аристократ опять лишился носа, зато наука праздновала победу: симпатическая связь между двумя кусками мяса послужила причиной того, что нос был вынужден разделить судьбу всей руки.

Нам стоило бы оплакивать не только утрату полезных изобретений древних. Изобретение одного польского врача XVII века тоже погрузилось во мрак забвения, к великому сожалению человечества.

Речь идет о его оригинальном светильнике: в нем сгорало не масло, а особым способом разбавленная кровь человека.Благодаря явлению симпатии светильник сохранял связь с донором, предоставившим свою кровь; все перемены в состоянии его здоровья и настроения можно было читать по характеру горения самого светильника. В случае его заболевания пламя то слабело, то усиливалось, смотря по тому, ухудшалось или улучшалось состояние донора. Если он был в добром настроении, язычок пламени весело колыхался, если хандрил или отчаивался, фитилек соответственно этому поникал. А если приходило неизбежное, то и лампа, следуя за ним, угасала.

Жаль такое умное изобретение. Врачи могли бы извлечь из него большую пользу. Без него могли бы возникать сомнения, больной на самом деле умер или только притворяется.

Но шутки в сторону. Симпатическая теория сделала первый практический шаг к беспроводному телеграфу.

Скажем так, два близких друга вынуждены на долгое время расстаться. Письма идут долго, но, оказывается, есть способ для непосредственного общения, буквально одномоментного.

Способ этот заключается в обмене кровью.