Шрифт:
А. Н. Толстой — прозаик, и речь у него идет о жестах персонажейсоздаваемого им произведения. Поэтому он и подчеркивает постоянно, что художник должен «ясно видеть» изображаемый им персонаж, должен уметь галлюцинировать.
Лирический поэт фиксирует в строе, интонации, выборе и порядке слов, ритмике стиха СВОИ СОБСТВЕННЫЕ жесты. Поэтому так комичны эпигоны, усваивающие вместе с ритмикой и интонацией поэтов, которым они подражают, чужие, не свойственные им жесты.
Эпигоны Маяковского комичны особенно. Ведь интонации и ритмы Маяковского передают ЕГО «жесты». За каждой его строчкой ощущается его шаг, его рост, его бас. К тому же, как сказал однажды Эренбург одному молодому поэту, «Маяковский был трибун, но у него была трибуна».
Поэт, у которого нет ни роста Маяковского, ни его баса, ни его трибуны, но который будет подражать ритмам Маяковского, то есть его «жестам», неизбежно попадет в комическое положение.
Комизм такой ситуации я и мои соавторы Л. Лазарев и Ст. Рассадин попытались однажды изобразить в пародии на Михаила Луконина:
Я сижу на тротуаре у витрины магазина «Мужская обувь». Мокасины — они для эстрады. А я человек простой. Сапоги, как размер для стиха, подбираю. Свободные чтобы. У Твардовского размер, как у Пушкина. У меня — тридцать девятый. У Маяковского — сорок шестой. «Сорок шестой заверните». Надеваю. Иду — чуть жив. Оступаюсь. Хромаю — то правым, то левым стихом. Но лучше хромать в сапогах чужих, чем ходить босиком.Вряд ли в этой пародии сегодняшний читатель узнает именно Луконина. (И не только потому, что этот поэт нынче прочно забыт.) Но он сразу поймет, что пародируемый автор — эпигон Маяковского. Поймет по жестам, которые Луконин пытался усвоить, но не смог сделать своими.
Когда мы узнаем любимые строки любимого поэта, узнаем мы в них прежде всего именно «жест»:
Жизнь моя, иль ты приснилась мне! Будто я весенней гулкой ранью Проскакал на розовом коне…Ну конечно, это Есенин! Этот «жест» не спутаешь ни с чьим другим.
И этот тоже:
Излюбили тебя, измызгали. Невтерпеж! Что ты смотришь так синими брызгами, Или в морду хошь!Жесты — разные. Но это — РАЗНЫЕ СОСТОЯНИЯ ОДНОЙ души.
То же — у Лермонтова:
О, как мне хочется смутить веселость их, И бросить им в лицо железный стих, Облитый горечью и злостью!И вот это:
Любить? Но кого же? На время не стоит труда, А вечно любить невозможно…Состояния души разные. А душа — одна.
То же — у Некрасова:
От ликующих, праздно болтающих, Обагряющих руки в крови, Уведи меня в стан погибающих За великое дело любви!Сравните этот крик, этот отчаянный вопль с его спокойным, но таким же горестным «подведением итогов»:
Я дворянскому нашему роду Чести лирой своей не стяжал. Я таким же далеким народу Умираю, как жить начинал.И тут тоже: жесты разные, а душа — одна.
То же и у Маяковского. Диапазон его жестов — огромен. Амплитуда колебания разных состояний его души поражает поистине гигантским размахом этого «маятника»:
Я земной шар чуть не весь обошел, — и жизнь хороша, и жить хорошо.И тут же:
Для веселия планета наша мало оборудована. Надо вырвать радость у грядущих дней.Или вот это:
Себя до последнего стука в груди, как на свиданьи, простаивая, прислушиваюсь: любовь загудит — человеческая, простая. Ураган, огонь, вода подступают в ропоте. Кто сумеет совладать? Можете? Попробуйте…А незадолго до этого:
Было всякое: и под окном стояние, письма, тряски нервное желе. Вот когда и горевать не в состоянии — это, Александр Сергеич, много тяжелей. Айда, Маяковский! Маячь на юг! Сердце рифмами вымучь — Вот и любви пришел каюк, дорогой Владим Владимыч.