Доктор Ломбертц ел пирог. Изумительный, черничный, его любимый. Такой пекла только тетя Клэр. А вот и она. Она угощает его: «Кушай, Клаус». Какой изумительный, сочный пирог. «В колледже такого не подадут», – говорит тетя Клэр. И доктор Ломбертц вдруг понимает, что колледж, это его еще не начавшееся, долгое и, как ему было обещано, славное будущее, уже отняло у него это тихое, мягкое до… и сладкая слеза падает на черничную мякоть. Тетя Клэр кладет ему руку на плечо и ласково гладит: «Клаус».

Вдруг она начинает трясти его и превращается в ту сухую, с пучками, гроздьями вен, с запахом залежалой рыбы там, много старше его, с которой и был у него первый опыт. «Клаус! Клаус!» Она тут же становится старше, покрывается старостью на глазах: «Клаус! Клаус!»

– Клаус! – доктора Ломбертца трясла госпожа Ломбертц.

– Ну что такое! Господи!

– Помнишь ли ты дословно, что кричал тогда старичок-сын насчет восстановления справедливости в отношении его отца? – Доктор Ломбертц вообще не помнил:

– Который час, дорогая? А?!

– «Требую справедливости для моего отца». Понимаешь ли ты, что это может значить?

– До утра с этим нельзя было?

– Любовником Кристины был какой-то вошедший в историю негодяй. И этот полупомешанный сын начинает борьбу за восстановление имени отца, за переписывание школьного учебника. Иначе, почему бы Кристине пугаться так, до кондрашки. И адвокат намекал.

Немая сцена.

Доктор Ломбертц застонал и накрыл голову подушкой.

– Хватит стонать, – отняла подушку взявшая себя в руки госпожа Ломбертц, – я не сказала, что это так.

– Так! – стонал доктор Ломбертц.

– Я сказала только, что это может быть так, с тою же самой вероятностью, как и то, что вы предвкушаете сейчас всем Университетом.

Доктор Ломбертц пытался вспомнить, кто из отрицательных героев нового времени мог хоть как-то совпасть по хронологии с Кристиной и с этим сыном, но ему, как назло, приходили в голову только вполне приличные люди.

– Надо подготовиться и к этому варианту, – шептала супруга, уже улегшись. – Пока время есть, надо как-то подстраховаться.

Прожил своё, как сумел, временами очень старался. Столько подлинного, настоящего упустил, не заметил просто. Упустил так бездарно, что это не переплавить ни в чистоту Тоски, ни в Опыт… То есть утешить себя, получается, нечем.

Как сердечник в липкой ночи, пытающийся нащупать дрожащими пальцами спасительный пузырек, что вернет ему чуточку воздуха, он-Лоттер, хватается за Бога и Вечность, за их невозможность, у него иногда получается… Не разменивался слишком уж на событийность, обстоятельства, биографию. Время? при всей своей иллюзорности, не то чтобы уж беспощадно, просто лишено воображения… Мыслил. Стихослогал. Пытался. И то немногое, что сумел он выхватить у немоты (?), то немногое, что имело отношение к абсолюту (?) – не оправдывало, не оправдало… Лоттера? жизни Лоттера? жизни вообще? И не должно… хотя, конечно, жаль… Если честно, жаль…

Все, к чему он ни прикасался – все обращал в слова. Пусть и был заворожен словами – обратил все в слова, не более. (Да и в словах-то не разобрался.) Но видел тень того, что превыше. Тень тени.

Эта внезапность сознания – в нашей доле и участи (если взаправду) и нет ничего… Эта свобода его быть никем. Но и это тоже слова. Его любили две чудные женщины. Сколько света, то есть немного – полоска, капля. Сколько Страдания – не его, конечно же, он не дорос, да и не выдержать ему… Сколько Страдания, Вины, Не-раз-ре-ши-мо-сти. Достиг ли он – он-Лоттер того, ради чего только и жил (если стилем) – в общем, да… пусть это не принесло ни удовлетворения, ни покоя – пусть… Его предназначение – кануть. (Хорошо, что он знает.) Что ж, теперь можно и без следа.

Этот внезапный, обрывающий внутренности страх смерти в ночи. И высвобождение – сознание высвобождения, потому как страх, но не смерть. Этот пульс. Этот пот. Эта ночь – ее душная туша. Липкий вяжущий вкус собственной гортани. Столько усилий, чтобы заснуть и счастье проснуться сейчас. Надо будет сказать Мееру, что это за рай такой, если боишься смерти.

А если б и вправду сейчас? Он пожалуй что не готов. Хоть сто раз говорил, что «наелся жизнью». Смерть. Собрать себя пред ее лицом. А вдруг вот застанет на ерунде какой-нибудь, на кривлянии, позе… На чем-то таком твоем промежуточном, но терпимом с поправками: «это всё так», «ненадолго», «пока что». С чем он подойдет к ней? Он-Прокофьев?! Успокоиться бы на чем-то посильном и честном. А должен вот превозмочь… глубину жизни (примерно так), позади вот оставить должен много чего такого, что его превосходит безжалостно, неимоверно… За-ради? Чистоты мысли (?) немыслимости Бытия (?) истечения света из ничего (?)

Разве кто-то сказал, что это вообще усилие вверх ?! А он вот должен… и понимает сам, что это его «вопрошание» риторично… Знание жизни и знание смерти – это тоже лишь фраза. Вот течешь, как песок, между собственных пальцев – так и надо тебе, в смысле, ничего большего не заслужил.

Пре-о-доление абсолюта, даже если его и нет… Пусть это не добавляет ни к смерти, ни к жизни, не разгонит той муторности Бытия… пускай.

Дождь в полдень, порывистый, бурный. Лехтман спрятался под тентом, под этим зонтиком, что возмущенно хлопал крыльями над самым теменем. Две девчонки, наверно, студентки, хотели прорваться к машине, да какое! бежали со смехом обратно, под соседний, справа от Лехтмана, зонтик. Радовались дождю, приключению, юности.

Лехтман сейчас вдруг о том, что вот Жизнь и Смерть – как они грандиозны и как незначимы. И не мы освобождаемся от судьбы, но судьба отпускает нас. А жизнь состоит, как правило, из лямки всегдашней, случайного счастья, боли и смерти. А то – последнее – оно не сбылось (в мире? в бытии? вообще в метафизике?) – не должно? не смогло сбыться?!

«Не сбылось» – это, может быть, глубже – глубже ли, выше рождения и смерти и Бога… ужаснее, может… (и что здесь значат все его ахи и охи насчет «жизни-и-смерти»!) Жить этим? И с этим так умирать? Он, на самом-то деле(!) не пробовал. Он, на самом-то деле, не понял как вот все же свободно Бытие… от самого себя?! – он не знал, и отсюда и были проблемы с дыханием… Пусть сил на все это уже вот и нет. И, прежде всего, на такую свободу.

Знание, лучше сказать, гипотеза – внезапная, яркая – ничего не несет, не разрешает ничего здесь, но делает мизерными все его обретения, всё, что до… И оно вот дороже ему покоя и счастья… Это, пришедшее только что и уже мучительное, муторное знание, сомневающееся на собственный счет… Он вот так, теперь независим от света – это не выигрыш, не приз… Знание это не может, да и не собиралось обосновывать, предположим, любовь… но любовь и тоска, и забота… И они не полны вне этого знания.

Лоттер чувствовал – этому листку, что он пишет сейчас, нужно время. Время пройдет, тогда и определится, будет ли это заключением или же завязью… Заключением, завязью философского текста или же стиха, верлибра… Время придет, и какие-то мысли текста, ему будет стыдно за них, быть может. Стыдно за саму эту «минуту счастья», за эту его внезапную полноту вы-сво-бо-жде-ния в мысль, из-под тяжести мысли, что так долго не шла, не давалась из-под маяты занудного небытия.

Эта его минута свободы от наносного, случайного, главного (о ней мечтал Лехтман и его с Прокофьевым заразил). Искупленье судьбы и бытия?! Сейчас это не столь уж нужно ему-Лоттеру, даже если это и так.

Прокофьеву не продлили контракт. Факультет, как положено, в срок вручил извещение. И собственно, всё. «А вот и изгнание из Рая», – кисло улыбнулся Прокофьев.

Уже по пути к Ломбертцу (придется отвлечь его от размышлений о любовнике Кристины, но он же здесь не обманутый муж, в конце-то концов!) Лоттер понял: в их раскладах, пасьянсах получилось так, что он – Лоттер, уже не нужен в совете, то есть это не значит, что его хотели б убрать, но он может быть, а может не быть – им стало все равно теперь, почему-то. Почему? Он не узнает. Точно так же, как он не узнал, почему был нужен. Да и какая разница! Он тогда согласился, не зная правил. Казалось, его цель делала его выше ситуации, тем более, что он не собирался быть в «команде», и сама «команда» прекрасно знала это. Вот на этой иллюзии превосходства он и попался. А ведь на самом деле они не меняли правила игры по ходу. Просто игра закончилась, потеряла смысл для них почему-то. То есть что получается, они честны перед ним?! Они не обманули, просто у них какая-то другая игра теперь. Если б дело вела Кристина? То же самое. Но она, конечно же, предупредила бы об окончании игры. А они нет. И не по умыслу, забыли просто. Он, конечно, из совета выйдет, как ни комично это будет теперь. Может, они и рассчитывали, что он останется, дабы не быть смешным? Вряд ли, просто они действительно забыли о нем. Так вот, он из совета выйдет, наплевав на самолюбие. Перешагнет через привычку быть правым. Как ни смешно, но это будет едва ли не самый решительный его поступок за жизнь…м-м… да.

Прокофьева надо будет попробовать устроить в мегаполисе, в «долине», в какой-нибудь колледж (у Лоттера в двух местах были кое-какие связи). Или же здесь, «на горе», в библиотеке? Пусть, конечно, значительно меньше оклад, но зато покой. Когда он последний раз общался с кем-нибудь из библиотечного руководства? Можно еще и в архив, но Прокофьеву придется заниматься не своим делом и опять же за мизерное жалование. Лоттер что-нибудь придумает, словом. Остается еще лицей. Только Лоттер не мог представить Прокофьева в лицее. Он же не выдержит, чтобы не посмеяться над тамошней субординацией. Нужно думать, в общем, что-нибудь, в конце концов, получится. Не может не получиться. Не может же быть, чтобы всё и осталось так. Ясно только одно: прежней прокофьевской жизни уже не будет.

Лехтман. Это пережитое им… Это внезапное высвобождение Бытия, Ничто, Бога… (Высвобождение того, что свободно, само есть источник любой свободы). Он сейчас понял так.