Думая о том, каким образом доставить Борисычу загранпаспорт, решил не приносить его самостоятельно в банк, а отдать Саше, чтобы тот передал, — не надо будет выдерживать на себе любопытные взгляды бывших коллег, видеть физиономию шефа службы безопасности и разговаривать с ним. Александру же сделать это совсем не сложно и вовсе не предосудительно — все знают, что живут они рядом, часто раньше общались, и ничего не будет странного в том, что вдруг встретились для подобной цели. Влад позвонил Ильину, тот, правда без особого энтузиазма, пообещал заехать после бани, и около половины седьмого вечера раздался дверной звонок.

Они поздоровались, хозяин предложил Саше пройти и расположиться, но гость, извинившись, объявил, что у него очень мало времени и ему надо спешить. Влад заметил, что Александр чувствует себя неловко, неуютно, и разговорить его не попыталась и Жанна, лишь кивнув головой в ответ на приветствие и опять уткнувшись в своего Стендаля.

Влад сходил в комнату, достал паспорт и вынес его Ильину.

— Как баня сегодня? — спросил он.

— Да нормально, как обычно, — ответил тот.

— Наверное, перемыли мне косточки, а?

— Ты знаешь, не особенно, хотя стороной, конечно, не обошли.

— И на каком мнении сошлись?

— Голоса разделились.

— А кто какой именно версии придерживался?

— Зачем тебе знать? Только лишний раз расстраиваться.

— И то верно, — согласился Влад.

— Все говорили, что парень ты, в общем, неплохой, но совершил ошибку. А вот в чем она заключалась, поспорили. Одни доказывали — в том, что рискнул взять деньги, другие — в том, что так легко дал себя облапошить.

— То есть все равно вина есть?

— Да.

— Ну и ладно.

— Что-нибудь придумал?

— Пока размышляю.

Саша покачал головой, произнес:

— К сожалению, мне нечего тебе посоветовать. Ты извини, я пойду.

— Давай.

Приятели пожали друг другу руки, и Александр ушел.

Воскресный вечер Влад и Жанна кое-как убили, и в понедельник утром она с видимым облегчением от конца вынужденного затворничества отправилась на работу, а он остался наедине с опостылевшими телевизионными каналами, полками давно прочитанных книг и своими тяжелыми мыслями, упрямо лезущими ему в голову. Словно какой-то маленький задиристый бесенок, врун и забияка, любитель веселых розыгрышей нашептывал ему на ухо: ерунда, не бойся, может, такое и бывает в жизни, но явно не произойдет с тобой. Ты ведь жил как жил — попивал себе да подкапливал денежки потихонечку, зла особенно сильно никому не желал, — так с чего это вдруг тебя в цепи и на эшафот? Глупости! Вот сходит Игорь Николаевич к какому-нибудь генералу ФСБ, а тот и скажет: «Ба! Да у нас же на этого банкира, кой на твоего зятя наезжает, восемь папок компромата! Мы ему пальчиком погрозим, он и перестанет баловаться», или еще чего придумает. Не боись! Как это: чудес не бывает? Будут, будут тебе чудеса!

Маясь от безделья, разморозил и отбил мясо, причем почему-то отбивал с такой силой, что говядина стала чуть ли не прозрачной, обвалял в перце, соли, муке, обжарил — показалось мало, свалил все в кастрюлю, засыпал мелко нарезанным репчатым луком, залил сметаной — вроде как запек. Когда решил, что готово, попробовал — показалось невкусно. Зачем, спрашивается, мучился?

Наконец наступил вечер, пришла Жанна. Как всегда, она не стала открывать дверь своим ключом, а позвонила. Но если обычно она давала знать о своем приходе двумя короткими звонками, то сегодня давила на кнопку часто и беспорядочно — пока он не открыл.

Она вошла, бросила на пол пакет и, переводя дыхание, — Влад обратил на это внимание, значит, сильно торопилась и шла от метро быстро, — произнесла:

— Собирайся — отец звонил мне на работу, пригласил на чай. Сказал, чтобы мы не ужинали, а сразу отправлялись к нему, о себе же сообщил, что может чуть задержаться, а может вернуться и раньше нас. Так что давай, пошли.

— Может, хоть бутерброд какой съешь — проголодалась-то к вечеру, наверное?

— У отца поем. Ну, двигайся, что стоишь?

«Скоро старик управился, — подумал он, — не прошло и трех дней, два из которых — выходные. А может, никаких решений еще нет и он хочет, скажем так, изложить предварительные данные? Ох, Господи, спаси и сохрани».

Влад быстро оделся, накинул легкую куртку, пока Жанна вызывала лифт, закрыл дверь на оба замка, зашел за ней в кабину, надавил на кнопку первого этажа.

— Каким тоном он говорил — бодрым или, наоборот, печальным?

— Да никаким — как обычно, как будто действительно захотел с нами попить чаю.

— Ясно, — только и сказал он.

Шли быстро, Жанна — так даже чересчур.

Дверь открыл им Кеша, мать расцеловал, Владу крепко пожал руку.

— Соскучился по матери? — спросила она. С момента переезда звонила Жанна сыну чуть ли не ежедневно, но видеться, конечно, приходилось редко.

— Соскучился, — улыбаясь, ответил Никифор.

— Дед дома?

— Не-а, — мотнул он головой, — дед загулял.

— То есть? — снимая обувь, продолжала она расспросы.