— Сны не запоминаются, — говорю я.

— Особенно важные. Когда они пытаются что-то тебе сообщить.

— Мне приснилось, что ты меня напугала. Хотела меня напугать.

Она садится на край моей кровати.

— Почему я хотела тебя напугать?

— Не знаю. Ты на что-то рассердилась.

— Я не имею обыкновения сердиться. Но, может, это ты рассердился на то, что я сказала о твоей игре?

— Нет, ты была права.

— Пожалуйста, не бойся меня, — просит она и осторожно пожимает мне руку. — Мне тоже сегодня приснился сон. О Марианне. Странный сон.

— Что тебе приснилось?

— Что она пригласила меня на твой дебют. Я не приехала. И меня мучили угрызения совести. Может, если бы я приехала, она не покончила бы с собой. Словом, я проснулась и вспомнила, что все так и было на самом деле. Марианне действительно приглашала меня на твой концерт.

— Правда?

— Да. Она интересовалась, не соберусь ли я приехать в Осло. Я могла бы жить на Эльвефарет.

— Она тебе сообщила, что вышла за меня замуж?

— Нет, это-то и странно. Она говорила о тебе только как о своем любовнике. Пусть тебя это не огорчает. Думаю, у нее были на то свои причины.

— Какие еще причины?

Этого Сигрюн не знает.

— Я никогда не слушалась Марианне, — помолчав, говорит Сигрюн. — Наверное, это комплекс младшей сестры. Но пригласить меня жить у нее… Это на Марианне не похоже. Я поняла, что для нее было важно, чтобы я приехала. Что тыдля нее важен.

— Что она говорила обо мне?

— Что ты глупый, некрасивый и ленивый, только и всего. Что ты используешь ее, что…

— Ты уверена, что я выдержу такие шутки? — Я пытаюсь улыбнуться.

— Да ничего она не говорила. — Сигрюн сразу становится серьезной. — Но я поняла, что в ее жизни произошло что-то важное. Что-то случилось, и она хочет, чтобы я это увидела.

— Может, она просто хотела показать тебе, как она болтается в петле.

— Не говори так.

— А почему ты, собственно, пришла ко мне? — спрашиваю я. — Разве тебе не надо идти на работу?

— Надо, но утром мы с Эйриком поговорили, и мы хотим, чтобы ты еще раз подумал о том, что делаешь. Эйрик опасается, что он сбил тебя с толку своим предложением.

— Ни в коей мере.

— Но умно ли с твоей стороны отказываться от турне?

— И только-то? — с облегчением говорю я. — А я испугался, что он передумал и уже не хочет, чтобы я тут остался.

— Конечно, хочет. Он только опасается, как бы ты из-за этого не натворил глупостей.

Я лежу и слушаю ее голос. Она права. Но сейчас я не в силах думать об отъезде отсюда, о встречах с новыми людьми, о необходимости проявлять воодушевление, когда все разрушено.

— Я слышал, что ты сказала.

— Ты говорил, что имеешь обыкновение держать слово.

— Но сейчас мне тяжело оставаться одному. Дай мне справку, что я болен.

— Я не твой врач.

— Пока я здесь, ты мой врач.

Она смеется.

— Ты прав. Но тогда я должна поговорить с твоим прежним врачом. Кто был твоим врачом в Осло?

— Гудвин Сеффле. Психиатр.

— А почему психиатр?

Мне не хочется говорить ей об этом. Ей не нужно знать, почему я оказался в реке.

— Они хотели помочь мне после смерти Марианне, — говорю я. — Я был тогда очень слаб. Я и сейчас слаб. Больше всего мне хочется сыграть с тобой Брамса.

— Мы с тобой еще сыграем Брамса, — весело обещает она. — Ты все переворачиваешь вверх дном. Речь идет всего лишь о двухнедельном турне. Вот когда ты поймешь, какой долгой бывает зима в Пасвике.

Я киваю. Она хочет как лучше. Я ей благодарен. Но меня страшит это турне. Страшат все бутылки, которые я выпью. Страшат номера в гостиницах.

— Тебя что-то угнетает, я вижу, — говорит она.

— Да. Мысль о днях, которые мне предстоит прожить одному. Я никогда не ездил в турне.

— Если ты серьезно думаешь о карьере пианиста, ты не должен этого бояться! — Она почти сердится. — Господи, Аксель, ведь речь идет всего о нескольких концертах!

Мне нечего на это ответить.

— Сейчас ты напоминаешь мне мою маму, — говорю я.

— Не похоже, чтобы это было приятное воспоминание. К тому же я слишком молода, чтобы быть твоей мамой. Но я могу быть твоим другом.