Вижу, тебе не сидится, ты смерть как устал от моих разговоров. Ты прав, я болтлив, но мне часто становится плохо от моих мыслей. Я чувствую боль в животе, и мне надо излить то, что у меня на сердце. Ты думаешь, от этих разговоров или от смеха сквозь слезы становится легче? Ни на волос!

Велвл закусывает губы так сильно, что его колючая бородка становится торчком, как будто в его подбородок воткнули целую кучу иголок. Он долго сидит задумчивый, грустный и наконец говорит:

— Девушки должны бы уже вернуться. Похоже, добывать бесплатных клезмеров на свадьбу все-таки нелегко. А когда ты сыграешь свадьбу с Бейлкой? Если ты женишься, твоей матери станет легче. Вы с Бейлкой поедете к большевикам вместе с моей Лееле и Пейсахкой, а твоя мама выйдет замуж за реб Меера, торговца яйцами.

— Откуда мне это известно? Это всем известно, — говорит Велвл.

Я не знаю, что обижает меня: то, что Велвл уже охомутал меня с Бейлкой и отослал вместе с ней в Россию, или же то, что моя мама собирается замуж за торговца яйцами.

— Откуда мне это известно? Это всем известно, — продолжает Велвл. — Реб Меер — такой еврей, которого благословляют все уважаемые обыватели. У твоей мамы будет муж, как говорится, и для Бога, и для людей. За кого ж еще ей выходить замуж? За меня?..

В субботу утром мама приходит из синагоги с вытянутым лицом и с опущенными глазами. Она молча входит в квартиру, кладет молитвенник на верстак и мрачно бормочет скорее стенам кузницы, чем мне:

— Доброй субботы.

Я вижу, что она взволнована. Она не снимает поношенного полушубка, который служит ей субботним нарядом с тех самых пор, как она вышла замуж, и печально садится на скамейку.

— Было бы лучше, если бы ты сам поговорил со мной, а не направлял ко мне посланцев, — говорит она после долгого размышления.

— Каких посланцев я к тебе направлял?

— Ты послал ко мне Велвла-портного.

Я смотрю на нее с удивлением, и по моему взгляду она понимает, что я недоумеваю. Она рассказывает мне, что Велвл-портной, который молится в рабочей молельне, в эту субботу молился в нашей синагоге. Когда она вышла из женского отделения, он ждал ее и принялся говорить с ней сердито и обиженно, как он умеет. Он сказал, что она не должна запрещать своему сыну жениться на Бейлке и ехать с ней в Россию. Вот у меня единственная дочь, сказал Велвл, и я отпускаю ее с мужем к большевикам. А если у Бейлки нет приданого, спросил он, то она что, должна засидеться в девках?

— Так вот я спрашиваю тебя, — бросает мне в сердцах мама, — я когда-нибудь говорила, чтобы ты не женился на Бейлке? Он ведь прав, этот Велвл: если Бейлка — бедная девушка, она что, не должна выйти замуж? Скажу тебе правду: я не против бедных девушек, которые заводят романы. Как же еще им выйти замуж, если не через роман? Сватов посылать? А нынешние парни разбивают девушке сердце и бросают ее оплакивать свои годы, как поется в песнях. Так что женись на Бейлке, она мне очень нравится. Она красивая, деликатная и работящая, не какая-нибудь накрашенная кукла. Только зачем вам уезжать и оставлять меня одну?

— Мама, я никогда не просил Велвла говорить с тобой, и Бейлка тоже не просила его об этом. Он хочет, чтобы мы поехали вместе с его детьми, чтобы им было веселее.

— Бейлка будет мне как родная дочь, — говорит довольная мама и переводит дыхание. Камень упал с ее сердца. — Я еще доживу до того, что вы порадуете меня и я буду носить на руках внука. Блюмеле, пусть земля ей будет пухом, находила в письмах своих детей прилипшие к бумаге крошки пряников. У нас было торжество, и мы посылаем тебе угощение, писали ей дети. И моя компаньонша, да упокоится она в мире, бедняжка, бывало плакала от радости. Часто в письмах встречались такие загогулины, что даже знаток всех семидесяти языков не смог бы их прочитать. Это ее невестки давали своим маленьким деткам подержать карандаш и водили их ручками по бумаге, мол, привет бабушке. Ты же понимаешь, каково было на сердце у Блюмеле оттого, что ей не пришлось поцеловать внуков. Так что меня совсем не удивляет ее стремление поехать к детям в Аргентину и ее тяжбы с реб Борехлом, который, напротив, хотел уехать в Эрец-Исраэль. Но я, сын, не хочу ехать в Россию к большевикам. Даже если ты меня озолотишь! Я слышала, что большевики закрыли там все синагоги, кроме того, говорят, что они не впускают стариков. Они принимают только тех, кто может работать. Так не лучше ли, сын, вам остаться здесь, чтобы я дожила увидеть от вас радость? Всевышний может помочь вам и здесь. Всевышний повсюду. И как бы то ни было, здесь ты уйдешь от еврейства не так далеко, как там, — мягко и умоляюще подводит итог мама.

— Бейлка ни за что не выйдет за меня замуж, если я не поеду с ней Россию.

— А? Почему?

— Бейлка говорит, что здесь она всегда будет выбиваться из сил за швейной машиной, а в России ее ждет счастье. Поэтому она ни в коем случае не хочет здесь оставаться.

Мама сидит с опущенной головой. Ее руки бессильно лежат на коленях. Она смотрит на свои натруженные пальцы, потрескавшиеся от мороза и искривленные от труда.

— Так, значит, Велвл-портной прав, — взволнованно говорит она. — Ты не хочешь оставлять меня одну, поэтому не женишься на Бейлке и не едешь вместе с ней. Выходит, что я виновата и из-за меня ты бросишь свою невесту-сироту.

— Она пока еще не невеста.

— Что значит, она не невеста? Ты ведь с ней гулял и вскружил ей голову? Ну, я имею в виду… Ты что, никогда не целовал ее, не гладил?

— Было, — говорю я.

Лицо мамы сияет. Она бросает на меня взгляд, словно удивляется: и когда это ее мальчик стал взрослым мужчиной? Но тут же она снова становится серьезной. Чем ей, с позволения сказать, гордиться? Тем, что ее сын баловства ради дурит девушке голову? Она снимает полушубок, закутывается в шаль и собирается идти за чолнтом.