— Этот антисемит не может вынести, чтобы у еврейских детей было хоть немного травы! Чтоб у него самого трава на голове выросла!

Мама не знала, огорчаться ей или радоваться:

— Может, теперь он вернется в синагогу изучать Тору?

Ссора между компаньоншами продолжается целую неделю. Когда к маме подходит покупательница, та беседует с ней скупо и обиженно, словно говоря: иди к Блюмеле. Блюмеле, в свою очередь, принимает клиентку еще холоднее, так что она вконец раздражается и уходит. Пусть эта торговка так же не испытывает недостатка в звонкой монете, как нет недостатка в продавщицах подгнивших яблок!

В пятницу к вечеру компаньонши уносят свои корзинки домой. При этом у каждой в душе остается заноза на всю субботу: ведь после авдолы [6] надо произвести расчет, а как это сделать, если не разговариваешь с компаньоншей? В субботу, во время предвечерней молитвы, обе соседки усаживаются на пороге своих квартирок с религиозными книгами на простом, разговорном еврейском. Они читают вслух громко, с напевом, чтобы не оглохнуть от пьяных криков, доносящихся из квартирки дворника. Дворник Снежко зазвал к себе своих деревенских родственников, и у него уже идет гульба в честь воскресенья.

Мы живем в задней комнатке кузницы. В нашей комнатке нет окна, и всю неделю, даже днем, в ней горит коптящая нефтяная лампа. По субботам, когда ремесленники не работают, мы сидим в передней комнате, в мастерской. Я сижу опечаленный, думаю о моем погибшем огороде, а мама на пороге читает книгу «Лев тов» [7] :

— По обычаю вечернюю молитву на исходе субботы читают поздно, потому что после субботы грешники не возвращаются в ад, пока земная община не закончит молиться. В пятницу же вечером, когда земная община произносит благословления наступающей субботе, является ангел преисподней и взывает: «Грешники, выходите из ада!» Во время празднования субботы народом Израиля грешники выходят из пламени и погружаются в воды реки, чтобы остудиться. Отсюда обычай, согласно которому тот, у кого умерли отец и мать, не должен в субботу пить воду между предвечерней и вечерней молитвами, потому что в это самое время его родители заходят в нее остудиться.

— Слышишь, Хаимка? — Мама поворачивает голову в сторону нашей комнаты и говорит тихо, чтобы Блюмеле не услышала: — Слышишь, что тут написано? А ты, горе мне, поливал в субботу свои цветочки.

Мама вздыхает и продолжает читать:

— В субботу вечером поют песнь «Элияу-пророк» по двум причинам. Во-первых, Мессия и Элияу-пророк не придут в субботу, поэтому, когда суббота заканчивается, мы поем песнопение «Элияу-пророк», чтобы он пришел и принес нам весть об Избавлении. Вторая причина состоит в том, что на исходе субботы Элияу-пророк сидит со множеством тысяч ангелов и записывает всех, кто хранил святость субботы, и также всех, кто, Боже упаси, осквернял ее… Слышишь, Хаимка?

Блюмеле сидит на своих ступеньках с книгой «Менойрас а-маойр» [8] . Очки в медной оправе, подвязанные веревочками, постоянно падают у нее с кончика носа. Ее маленькая высохшая головка тонет в больших желтых страницах, разделенных посередине черной полосой. Сверху идет текст на священном языке, а снизу — перевод на простой еврейский.

Это напоминает ей дом богатого торговца фруктами. На верхних этажах, в великолепных хоромах, живет он сам со своей семьей. Когда Блюмеле поднимается туда, она должна стоять в прихожей, как нищенка, пугаясь чужого, тяжелого языка, на котором говорят между собой образованные невестки и дочери оптовика. Зато внизу, в полуподвале, где находится склад фруктов, ей с другими базарными торговками уютно, бывать там одно удовольствие. Там можно торговаться с оптовиком сколько душе угодно. А если он поминает прошлогодние долги, ему дают такую отповедь, что он замолкает. Точно так же, не рядом будь упомянута, выглядит и книга «Менойрас а-маойр» с черной полосой на страницах, на священном языке вверху и на простом еврейском внизу:

— Мы находим в «Мидраш Танхума» [9] историю про рабби Акиву [10] . Эта история случилось с рабби Акивой, когда он шел по кладбищу и встретил человека, чье лицо было черно, как уголь. Этот человек нес дрова на плече и при этом бежал так же быстро, как лошадь. Рабби Акива повелел ему остановиться и спросил: «Сын мой, почему ты выполняешь такую тяжелую работу? Если ты раб, то я тебя выкуплю. Если же ты делаешь это от бедности, то я дам тебе денег. Кто ты, человек или злой дух?» Тот ответил: «Я покойник, и каждый день я обязан рубить дрова, на которых меня жгут». Спрашивает рабби Акива: «Каково было твое занятие при жизни?» Говорит ему мертвец: «Я был сборщиком налогов, я угождал богатым, а бедных убивал…» Ты слышишь, Борехл? — обернувшись, говорит Блюмеле.

Реб Борехл лежит на кровати, и летним вечером его высохшее тело дрожит. Он стонет и ойкает:

— Я не был сборщиком налогов, я никого не убивал, я всю свою жизнь был бедняком. Ой, Отец небесный!

Реб Борехл несколько раздражителен по своей природе, к тому же его трясет как в лихорадке. Он садится на кровати, размахивает тощими руками и шлепает мягкими губами:

— Ты, ты во всем виновата. Это ты все клянешься, что я еще доживу до того дня, когда я увижу своих детей в Аргентине. Я тебя, разбойницу, умоляю: давай не поедем за моря в эту иноверческую страну, откуда мои кости после смерти должны будут катиться в Святую Землю. Давай поедем в Эрец-Исраэль. А ты все равно хочешь в Аргентину, и после смерти моим костям все-таки придется перекатываться.

Блюмеле не отвечает. Она не хочет, чтобы моя мама услышала, как она ругается со своим мужем. Ведь мама упрекнула ее в том, что ее сыновья стоят на фотографиях без шапок. Блюмеле поправляет на носу очки в медной оправе, пропускает кусок истории и читает дальше о том, как рабби Акива шел от города к городу, пока не пришел в город Альдуко, где жила Шушмира, жена этого покойника. Там он нашел его сына, который был еще не обрезан, обрезал его и сел изучать с ним Тору. В тот же час грешник был избавлен от мучений. Он явился во сне к рабби Акиве и сказал ему: «Да будет тебе место в раю за то, что ты спас меня из ада…» Ты слышишь, Борехл?