Раввин медлит какое-то время, он перекладывает мешочек для талеса под левую руку, а правой гладит свою золотистую бороду. Он размышляет.

— Вы говорите, мой сын приходит к вам каждую пятницу вечером?

— Он остается у меня на всю субботу и спит на кровати моего сына.

— Лучше бы я побеседовал с ним наедине, а не в кибуце, где он едва может оторваться от своих товарищей, — бормочет раввин и смотрит на торговку фруктами из-под лохматых бровей. — А что если бы я пришел к вам в пятницу вечером, сватья, как бы вы на это посмотрели?

— Если ребе полагается на кошерность моего дома… — говорит мама, смущенная тем, что раввин называет ее сватьей. — Для меня это была бы такая честь, какой я ничем не заслужила у Всевышнего.

— Дай Бог, чтобы я так же мог положиться на своих детей, как я полагаюсь на вас в вопросах кошерности, — улыбается раввин.

— Что касается набожности, я не знаю, — в сердцах отвечает мама, — но что касается честности и порядочности, то за вашего сына и вашу дочь я могу поручиться больше, чем за себя саму.

— А за порядочность вашего сына вы тоже можете поручиться? — спрашивает раввин жестким голосом, словно заседает в раввинском суде и допрашивает свидетелей.

— О моем сыне пусть говорят другие, — опускает голову мама.

Со свекровью моей дочери повезло, думает раввин, уходя. Дай Бог, чтобы ей так же повезло с мужем.

К этой субботе мама готовилась не меньше, чем к Пейсаху. Но того, что произошло, она и представить себе не могла.

Раввин уже час сидел за столом, а его сына все не было. Мама вовремя вспомнила, что богобоязненный еврей не должен оставаться наедине с женщиной в закрытой комнате, особенно вечером. Поэтому она широко открыла дверь нашей квартирки при кузнице, а заодно и дверь, ведущую во двор. Сама она осталась в прихожей, в слабо освещенной мастерской, и смотрела оттуда в комнату на сидевшего и молчавшего раввина. Наконец он позвал ее.

— Сватья, извините, что порчу вам субботу. Я жду моего сына. Ведь он обычно делает у вас кидуш. — Раввин горько усмехается. — Но сегодня он, похоже, не придет.

— Странно. — Мама делает шаг к комнате. — Он приходит каждую субботу. Я сказала раввину чистую правду.

— Правду, правду, — ворчит раввин с некоторым нетерпением. — Я снова был у него в кибуце, снова говорил с ним, и он сказал мне: «Нет, я не вернусь». А когда я упомянул, что буду у вас к ужину, он промолчал. Я тогда не понял, что он молчит, потому что не придет. Теперь я понимаю: он больше не желает слушать нравоучения. Ну, пора уже омыть руки перед едой.

Мама вносит кварту воды, миску и полотенце, и идет назад, в темную мастерскую. «Праведница, — думает раввин. — Она не хочет оставаться со мной в одной комнате, потому что женщине нельзя быть наедине с мужчиной. Она, бедняжка, строгих правил и даже не присядет к столу. Но если я уйду, она еще больше огорчиться. Ведь она готовила для меня и моего сына». Раввин встает и надтреснутым голосом начинает:

— День шестой… [122]

Мама стоит у порога и смотрит на раввина с уважением. На нем покоится Шхина [123] , святая Тора лучится с его лица. Владыка мира, чем она заслужила то, что такой важный еврей делает кидуш у нее в кузнице! Но ее радость омрачена. Ей кажется, что раввину все по плечу, а между тем его сын не захотел порадовать отца, прийти на ужин. И ведь этот парень — такое тихое дитя, каких в нынешние времена и не увидишь, тем не менее он огорчает своего отца. Похоже, вся эта раввинская семья состоит из тихих упрямцев, вон и дочка тоже…

За ужином раввин жует один и тот же кусок и смотрит на шкафчик со святыми книгами. Он вынимает одну, перелистывает, кладет рядом с собой и вынимает другую — и так, пока возле него не вырастает горка книг в потертых кожаных переплетах. Потом он внезапно вспоминает, что хозяйка старалась для него. Он пробует одно блюдо, другое и отодвигает от себя тарелки. Его тревога и озабоченность возрастают, и при мысли, что он оскверняет субботу своим беспокойством, раввин начинает досадливо барабанить пальцами по столу, закусывает губу и оглядывается сверкающими глазами, словно он сидит у себя дома, за своим раввинским столом, и строго, с упреком смотрит на своих непокорных детей.

— Когда я сказал сыну, что буду у вас, он в тот же миг решил про себя, что он не придет. — Раввин даже краснеет от злости. — Чьи это книги?

— Моего покойного мужа.

— А ваш сын в них когда-нибудь заглядывал?

— Когда он был моложе, он ночи напролет изучал их, но теперь…

— Он читает современные романы, — заканчивает мамину фразу раввин, вскипая от гнева. — Не удивительно! Когда начинают с таких книг, кончают настоящей мерзостью.

— Разве это плохие книги? — спрашивает мама, потрясенная и огорченная до глубины души. Ее покойный муж всю жизнь берег их как зеницу ока.

— Нет, не плохие, — отвечает раввин чуть спокойнее. — Но это философия. Она для тех, кому за сорок. В прежние времена, когда люди постоянно изучали Тору и были порядочными евреями, эти книги их не портили. То есть они и тогда могли сбить с пути, но опасность была меньшей. Однако когда их читают в мальчишеском возрасте, с них падают, как с кривых ступеней, на самое дно преисподней. Нынешние еретики считают себя умнее не только богобоязненных евреев, но и древних ученых. Теперешняя молодежь совсем сбросила с себя груз еврейства.