— А если епископ не отдаст? — тут же спросил Картышев.

— Грамоту гневную отпишем, — кивнул опричник. — Самому епископу грамоту, магистру Орденскому отпишем, у них Союз. Государю о деле таком гнусном сообщу, он римскому владыке грамоту ругательную отошлет.

— Это все бумажки, — снова начал горячиться Игорь. — Тьфу, ветер.

— А что ты предлагаешь, боярин? — поинтересовался Зализа.

— Врезать по этому епископу, — саданул Картышев кулаком по столу, — чтобы мозги по полу размазать! Тогда точно девок воровать перестанет.

— Чем врезать? — холодно поинтересовался Зализа. — Поместное ополчение я без государева приказа созывать не стану. Бояре ижорские Ивану Васильевичу в другом месте понадобиться могут. Разве только рубежи от нападения защищать призову, тут воля моя.

— Сами пойдем! — дерзко ответил Игорь. — Соберемся всем клубом, пищали прихватим, да и разнесем епископский замок по кирпичикам.

— Замок епископский: твердыня крепкая, — покачал головой опричник. — Тремя десятками ее не взять. Тут хотя бы полторы сотни ратников потребуется. Вот тут ужо купца Баженова спросить следует. Он на ливонцев за свой дом и товар попорченный в обиде. Коли судовую рать со своей ладьи даст, это еще два десятка сабель. Нужно среди бояр охотников кликнуть. Девицу вашу голосистую многие помнят. Да и сам я пойду, коли дело так станет.

— Как пойдешь? — не понял Росин.

— Коли охотники соберутся, отчего не пойти? — пожал плечами Зализа. — То не государевым именем рать собранная, за нее перед Иваном Васильевичем спрос нести не надо. А спуску нехристям давать не след. Русские мы, или нет?

— Так ведь ты, Семен Прокофьевич, государем рубежи охранять поставлен? — Костя Росин и не за метил, как невольно поменялся ролями с опричником. — Должен рубежи охранять, за порядком следить. Мир поддерживать. Чтобы беспорядков не было, конфликтов всяких. У Руси ведь мир сейчас с Ливонским Орденом?

— Я, боярин, — поднялся со своего места Зализа. — Государев человек. Именем его здесь поставлен, именем его говорю, и честь государя здесь блюду. А потому именем царя и Святой Руси объявить могу твердо: мир, при котором хоть один русский человек страдать должен, Руси не нужен!

Священник удовлетворенно отступил, полюбовался попавшейся жертвой, потом подступил снова и сильным рывком сорвал с Инги всю одежду. Девушка снова бессильно выгнулась, не в силах ничего поделать. Дерптский епископ, едва сдерживая блаженную ухмылку, медленно покачал головой:

— Попалась, ведьма!

Сквозь трубку кляпа хрипло вырывался воздух, в широко распахнутых глазах блестели слезы бессилия. Колдунья еще несколько раз дернулась, проверяя прочность удерживающих ее пут, но ремешки только сильнее стягивались на ее щиколотках и запястьях. Епископ, медленно провел взглядом сверху вниз, наслаждаясь ее ужасом. Тело побледнело, начиная с лица и до самых ступней, словно сама кровь нечестивого существа, вставшего на пути высшей цели, надеялась скрыться от пронизывающего взгляда своего судьи.

— Попалась, ведьма!

Священник все еще не верил, что все-таки смог получить в свои руки русскую колдунью, что проклятый демон, не способный практически ни на какое реальное действие, действительно привел ее к замку Дерптского епископства.

Священник коснулся пальцем носа пленницы, потом скользнул им девушке по щеке, повел дальше — по шее, ключице, по груди через левый сосок, по животу, выступу бедра, потом запустил пядь в те волосы, которые росли внизу, и сильно рванул. Пленница опять дернулась, но ни звука издать не смогла. Ее властелин довольно захохотал:

— Теперь ты заплатишь за все! — он крепко сжал левой сосок и с удовольствием пояснил. — Эту грудь мы прижжем. Сперва приложим к ней раскаленную золотую монету. Все женщины любят золото, и я всегда доставляю им такое удовольствие. Потом этот добрый служитель возьмет в руки раскаленный докрасна прут и станет катать им вокруг получившегося в центре черного обгорелого пятна. И тогда вокруг образуется очень красивый рисунок, напоминающий купол собора Святого Петра. А вторую грудь мы будем жевать. Разумеется, не зубами. Для этого у нас есть более изящный инструмент.

Дерптский епископ не поленился самолично сходить к верстаку с пыточным инструментом и вернулся с щипцами, имеющими обычные рукояти, но с другой стороны раскрывающимися пятью круто изогнутыми когтями.

— Они очень хорошо рвут именно женскую, мягкую грудь, ведьма. Кусочек за кусочком, кусочек за кусочком, — он сомкнул щипцы, прихватив самый кончик соска своей жертвы, и довольно расхохотался, видя, как она опять забилась в своих путах. В глазах ведьмы читалась такая дикая жуть, каковую она не сможет испытать, даже входя в ворота Ада.