Лицо Рено исказилось при упоминании о самом серьезном его фиаско, о безрассудном поступке, который изменил ход истории и в конце концов привел его самого к нынешнему унижению перед заклятым врагом.

— Да ни на что особенное! — воскликнул он. Гнев окончательно возобладал над разумом, который диктовал осторожность в его нынешнем положении. — Я хотел только раскопать могилу вашего лжепророка и выставить его кости на всеобщее обозрение. Я подумывал даже о том, чтобы взимать по нескольку динаров с каждого, кто пожелает взглянуть на них.

Позднее Маймонид будет сомневаться: может, ему показалось или же вправду померк свет дня, как бывает при затмении солнца? Дерзость Рено перешла всякие границы, и вселенная будто содрогнулась в ожидании бед.

Вселенной не долго пришлось ожидать, когда свершится возмездие.

Саладин выхватил саблю из ножен. Одним взмахом он рассек шею Рено, и голова рыцаря полетела через весь зал. Обезглавленное тело на мгновение замерло, словно еще не веря в случившееся, а потом рухнуло в лужу крови, бившей струей из перерезанных жил.

Ги замер, в ужасе глядя на останки рыцаря. Но Саладин повернулся к нему с виноватой улыбкой, как хозяин, смущенный досадной мелочью, которая чуть было не испортила пир. Не вложив в ножны окровавленную саблю, Саладин сделал шаг вперед и по-дружески обнял испуганного короля.

— Быть может, мы продолжим беседу за столом?

— Это мираж, моим старым глазам просто мерещится.

Маймонид смотрел и не мог насмотреться на древние каменные стены Иерусалима. На глаза наворачивались слезы, рождавшиеся даже не в глубине сердца и не в душе, а где-то в самых сокровенных глубинах его существа. Оседлав серенькую лошадку, он принимал участие в триумфальном шествии Саладина по Священному городу. Историческое вступление Саладина в Иерусалим ознаменовалось въездом на улицы города кавалькады из сорока высших военачальников и советников султана, восседавших на конях и верблюдах. Шествие было весьма пестрым, оно вобрало в себя все лучшее, чем славились разные уголки халифата. Курдские воины в начищенных доспехах и знатные египтяне в желто-оранжевых одеждах двигались рядом с усыпанными драгоценностями сирийскими вельможами и маврами с далекого океанского побережья — те были в голубых тюрбанах с повязками до самых глаз. Был здесь даже верховный шейх Мекки, с завитой бородой, увенчанный почетной зеленой чалмой: только теперь он решился на полное опасностей путешествие по караванным тропам — на север от Аравии. Впервые со времени варварского нападения Рено шариф [19] — вождь племени, к которому принадлежал сам Пророк, — отважился покинуть Священный город. Посланцы властителей далеких земель — вплоть до Индии и монгольских степей — прибыли, чтобы принять участие в доблестном освобождении аль-Кудса (так мусульмане называли Иерусалим). Представлен был весь исламский мир, кроме своего номинального главы. Халиф Багдадский не прислал посла, который мог бы наблюдать картину взятия города, язвительно напомнив Саладину в кратком письме, что представителем халифа является сам султан. Разумеется, на деле Саладин был таким же независимым правителем, как и кордовские соперники халифа, Альмохады [20] , но что пользы открыто ссориться с Багдадом? Поэтому Саладин не противился тому, чтобы формально принять власть над городом от имени халифа и держать армию Аббасидов [21] подальше от своих границ. Пока.

Во главе процессии на гнедом в яблоках коне ехал глашатай, парнишка лет пятнадцати. Он выглядел взволнованным и сильно нервничал, как, впрочем, и остальные, но по молодости лет еще не научился скрывать истинные чувства под напускной важностью. Сжимая пальцами рог, который ему вручили для важной миссии — оповещать о прибытии султана, — и ожидая сигнала, глашатай нетерпеливо поглядывал на Саладина.

Саладин ехал верхом на аль-Кудсии, чья иссиня-черная грива с вплетенными в нее золотыми нитями развевалась на ветру, налетавшем из пустыни. Рост коня составлял пятнадцать ладоней [22] ; Маймонид редко видел подобных ему жеребцов и в очередной раз поразился, как такие тонкие, стройные ноги с легкостью носят столь могучее тело. Создатель, вне всякого сомнения, был искусным мастером. Саладин, не отличавшийся особо высоким ростом, сейчас возвышался над своими всадниками, тем самым добавляя себе величия в этот важный исторический момент.

Как будто в ответ на сокровенные мысли старика, история выбрала для себя именно этот миг: тяжелые бронзовые створки Дамасских ворот распахнулись перед победителями, когда те подошли к своей самой заветной цели.

Маймонид видел, как Саладин закрыл глаза и зашептал благодарственную молитву Аллаху, потом поднял голову и посмотрел на раскинувшийся за аркой ворот Священный город. Мощеные улицы были пусты, но не таили опасности. Несколькими днями раньше сюда вошел аль-Адиль с авангардом мусульманской армии, разделался с оставшимися крестоносцами и восстановил порядок в городе, успокоив напуганных жителей. Несмотря на то что несколько непокорных фанатиков с оружием под плащами, несомненно, ожидали своего часа, притаившись за воротами Иерусалима, организованное сопротивление было сломлено.

Саладин поднял руку и заговорил. Голос его звучал громко и властно, как у человека, выполнившего свое предначертание.

— Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, — начал он. Воцарилась тишина, все взоры были обращены к султану. — Мы входим в святой город аль-Кудс, братья мои, со смирением, сознавая, что земля принадлежит только Аллаху, Господу миров. Его милостью мы победили сынов шайтана и положили конец господству ужаса на земле пророков.

Раздались радостные возгласы, но лицо Саладина посуровело. Он поднял руку, и ликование быстро утихло.

— Всегда помните, что этот город — владение Аллаха, а мы — лишь его управители, — торжественно продолжал султан. — Если мы будем относиться к его жителям с милосердием и справедливостью, Аллах дарует нам управление на много лет. Но если мы сами станем чинить то зло, которое только что победили, тогда он вознесет новый народ и поставит его на наше место, а наши имена впишут в книгу тиранов.

Глубина его слов и твердость нравственных убеждений, казалось, проникли в ожесточенные войной сердца мужчин. Пока он говорил, на взволнованных сановников снизошел покой, свита погрузилась в безмятежность, какую чувствует человек, отдыхая после напряженного дня дома в кругу своих родных. Их путь сюда занял сто лет, но, несмотря ни на что, они достигли долгожданной цели. Пришло время раздумий и благодарности, а не хвастливой гордости за одержанную победу.

Слова Саладина эхом отдавались в душах тех, кто сопровождал его, и вслед за повелителем они медленно вступили в пределы города. В порыве восторга, идя по стопам праведного халифа Омара, воины затянули песнь, восхваляя Аллаха и призывая благословения на Пророка. Много крови было пролито на пути к Иерусалиму, но теперь настало время проливать слезы радости и изумления превратностями судьбы.

Маймонид по опыту знал, что время — озорной обманщик. Вся человеческая жизнь — долгое утомительное путешествие, к концу которого человек выдыхается от бесконечного преодоления препятствий, а время на самом деле всего лишь мечта. Смертному не постичь века, протекшие от сотворения мира до сего дня, а для Бога это всего лишь мгновение. И, как это обычно происходит в очень важные минуты, время сейчас словно замедлило бег. Когда Маймонид проезжал под величественной аркой, ему вдруг показалось, что он перенесся в далекое прошлое. У него появилось ощущение, как будто он стряхнул с себя две тысячи лет истории своего народа, — так падают капли дождя с волос девы, которую застал летний ливень. Вместе со стуком копыт его лошади пески времени отступали, снимая свой покров с бурного прошлого Священного города.