Пожилой раввин мялся у кабинета султана. Вездесущие близнецы-египтяне возвышались по обе стороны от резной железной двери — как обычно, наизготовку со своими смертоносными ятаганами. Маймонид припоминал, что их, кажется, зовут Хаким и Салим, последний чуть выше и крепче своего в остальном похожего как две капли воды брата. Несмотря на особое благоволение Саладина к раввину, Маймониду так и не удалось завоевать расположение этих двух стражей за долгие годы службы в Каире. Мало что изменилось с тех пор, как они вошли в Иерусалим, и два гиганта с привычным подозрением разглядывали раввина.

— Какое у тебя дело к султану? — прошепелявил тот, что повыше. Уже по его тону было понятно, что он считает раввина лишь очередным безымянным просителем, который жаждет получить непрошеный доступ к главе государства.

— Личное, — решительно ответил Маймонид. Стражи не пошевелились.

— Султан занят, — произнес тот, что пониже. С этими словами оба отвернулись от раввина, потеряв к нему всякий интерес, и стали смотреть прямо перед собой. По их глазам было ясно видно: разговор окончен.

Маймонид постоял еще немного, но потом решил — дело того не стоит. То, что он хотел сказать, может подождать. Повернувшись спиной к облаченным в черное охранникам, раввин, признаться, в глубине души испытал облегчение. Хотя султан благоволил к нему, старый лекарь боялся заговорить с ним о том, что не давало ему покоя. Существуют, в конце концов, границы дозволенного в отношениях между султаном и скромным советником, даже если Саладин обычно обходится без лишних формальностей. Не стоит испытывать терпение и задевать самолюбие султана, особенно идя на поводу у дворцовой молвы.

Но Бог с его неподражаемым чувством юмора так легко не собирался отпускать старика. Едва тот развернулся, чтобы направить свои стопы по ярко освещенному, отделанному мрамором коридору в открытую для всеобщего доступа часть дворца, как дверь кабинета распахнулась и вышел Саладин.

— Мне показалось, что я слышу твой голос. — Султан весь так и лучился радостью и выглядел сегодня чрезвычайно молодым. Маймонид поморщился, догадываясь о причине отличного настроения своего друга. Может, в конце концов, и не стоит откладывать этот разговор в долгий ящик?

Маймонид повернулся к султану и низко поклонился.

— Готов ли ты уделить мне минуту своего времени, сеид? — Маймонид старался говорить как ни в чем не бывало, но в голосе звучали резкие нотки.

Саладин внимательно взглянул на раввина, и улыбка на его лице постепенно угасла.

— Разумеется, — ответил он после секундного молчания. — Проходи в кабинет, там поговорим.

Маймонид решительно миновал громил-близнецов, которые продолжали стоять не шелохнувшись — на мрачных лицах не было и намека на извинение за то, что всего мгновение назад они отказались его впустить. Если султан желает принять старого еврея — его право, но стражи явно полагали, что этот раввин — недостойная для их повелителя компания.

Маймонид последовал за Саладином в покои, стража захлопнула за ними обитую железом дверь. Комната оказалась просторной, но почти без мебели — во вкусе Саладина, сторонника аскетизма. Голые белые стены из известняка, лишь один большой гобелен напротив сводчатого окна, выходящего в дворцовый сад.

На полотне ручной работы в изумительных оттенках бирюзового, темно-красного и зеленого была изображена легендарная «Ночная прогулка», во время которой, как гласило предание, Мухаммед перенесся из Мекки в Иерусалим на спине своего Бурака — чудесного коня с телом лошади, головой женщины и крыльями птицы, а потом вознесся через семь небес к Аллаху. На богато расшитом гобелене в мягком стиле современных персидских мастеров был изображен Пророк с лицом, полностью закрытым вуалью, как того требовали строгие исламские законы (запрет изображать человеческое лицо разделяли и семитские религии). Пророк величественно парил в небесных сферах в сопровождении Гавриила и ангелов — все безбородые и, на взгляд раввина, похожие на китайцев. Особенно сильное впечатление на Маймонида произвел Бурак, на котором восседал Пророк. Поскольку Маймонид разбирался в религиях, он знал, что легенды о Бураке поразительно напоминают крылатых серафимов, охраняющих ковчег Завета. [47] А будучи египетским гражданином, он не мог не увидеть сходства еврейских и мусульманских легенд с величественным сфинксом, охраняющим пирамиды. И такое поразительное сходство культур и религий на протяжении тысяч лет уже давно убедили его в том, что вера в Бога, хотя и принявшая бесконечное разнообразие форм, едина для всего света.

— Красиво, верно? — негромкий голос Саладина прервал размышления раввина. — Гобелен принадлежал моему тестю — Нур-ад-дину. Вероятно, это самый дорогой предмет из его личной коллекции в Дамаске. Он подарил мне его на свадьбу.

Упоминание о браке султана с необычайно красивой и смертельно опасной принцессой Ясмин тут же вернуло Маймонида с небес на землю. Сейчас он обязан задать свои вопросы, рискуя вызвать гнев султана. Пустить все на самотек, позволить ситуации развиться до неизбежного и безжалостного конца от рук султанши — об этом не могло быть и речи. Маймонид взглянул прямо в глаза Саладину, но так и не смог подобрать нужных слов.

— Что привело тебя сюда, друг мой? — Саладин смерил его пристальным взглядом. Он больше не улыбался, а смотрел на своего лекаря так же внимательно, как на гонцов, прибывших с неожиданной и сомнительной новостью.

— Тут дело деликатное, сеид. — Маймонид почувствовал, что весь взмок от волнения. На лице Саладина не дрогнул ни один мускул, так что было невозможно понять, о чем он думает.

— Говори, не бойся, ты несколько раз спасал мне жизнь. — В голосе Саладина сквозило напускное спокойствие. Султан, благодаря интуиции, понимал человеческую природу и, по всей вероятности, почувствовал, что Маймонид не решается перешагнуть границы дозволенного между господином и слугой.