«Разве не знаете, что вы храм божий, и дух божий живет в вас? Если кто разорит храм божий, того покарает бог:ибо храм божий свят; а этот храм — вы»(1 Кор. 3:16–17). К подобным вещам нельзя отнестись с достаточным презрением…

«Разве не знаете, что святые будут судить мир? Если же вамибудет судим мир, то неужели вы недостойны судить маловажные дела?» (1 Кор. 6:2) {46}. Увы! не просто речь безумца… Этот чудовищный обманщикпродолжает затем: «Разве не знаете, что мыбудем судить ангелов, не тем ли более дела житейские!» {47}

«Не обратил ли бог мудрость мира сего в безумие? Ибо когда мир своею мудростью не познал бога в премудрости божией, то благоугодно было богу юродством проповеди спасти верующих… Не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных; но бог избралнемудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал бог, чтобы упразднить значащее, — для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред богом» (1 Кор. 1:20–21,26—29). Чтобы понятьэто место — свидетельство первостепенной важности для психологии чандалы с ее моралью, читайте первый раздел моей «Генеалогии морали» — там впервые выявлена противоположность морали аристократической и морали чандалы, рождаемой ressentiment’oм и бессильной местью. Павел был величайшим из апостолов мщения…

Что же следует отсюда?Что недурно надевать перчатки, когда читаешь Новый завет. Уже близость нечистот вынуждает поступать так. Напрасно отыскивал я в Новом завете хотя бы одну симпатичную черту — ни независимости, ни доброты, ни откровенности, ни прямодушия… Человечности тут и не бывало, — не выработался еще инстинкт чистоплотности…В Новом завете сплошь дурные инстинкты, и нет мужества сознаться в них. Сплошная трусость: на все закрывают глаза, обманывают самих себя. После Нового завета любая книга покажется чистой; вот пример: непосредственно после Павла я с восторгом читал самого прелестного и дерзкого насмешника Петрония {48}, о котором можно было бы сказать то самое, что Доменико Боккаччо писал герцогу Пармскому о Чезаре Борджа: {49}«`e tutto festo» — он наделен бессмертным здоровьем, бессмертной веселостью и во всем превосходен… Ничтожные ханжи просчитались в главном. Они на все наскакивают, но на что ни наскочат, все этим отмечено— все замечательно. На кого нападет «первый христианин», тот об него неизмарается… Напротив, если «первые христиане» против тебя, это делает тебе честь. Читая Новый завет, чувствуешь симпатию к тому, что там попирают ногами, — не говоря уж о «мудрости мира сего», которую наглый болтун напрасно пытается посрамить «юродством проповеди»… Даже книжники и фарисеи выигрывают от таких неприятелей: должно быть, они чего-то да стоили, коль скоро ненавидели их столь непристойным манером. Лицемерие — вот уж упрек к лицу «первым христианам»!.. В конце концов книжники были привилегированнымсословием — этого достаточно, морали чандалы не требуется иных оснований. «Первый христианин» — боюсь, последний тоже (его я, быть может, еще застану) — бунтует против привилегий, следуя самому подлому своему инстинкту: он всегда живет и борется за «равныеправа»!.. Если пристальнее всмотреться, у него нет другого выбора. Если тебе угодно быть «избранником божьим», или «храмом божьим», или судить ангелов, тогда любой инойпринцип отбора, — например, по порядочности, по уму, по мужественности и гордому достоинству, по красоте души и щедрости сердца, — это просто «мир», то есть зло в себе… Мораль: каждое слово в устах «первых христиан» — ложь, каждый их поступок — инстинктивная фальшь, все их ценности и цели вредоносны, а ценностью обладаеттот, кого они ненавидят, обладает то, что они ненавидят… Христианин, особливо христианин-жрец, — это особый критерий ценности… Надо ли говорить, что во всем Новом завете только однолицо вызывает уважение к себе и что это Пилат, наместник Рима? Принимать всерьезиудейские перебранки? Нет, на это он не пойдет. Иудеем больше, иудеем меньше — чт оему?.. Аристократическая насмешка римлянина, перед которым бесстыдно злоупотребляют словом «истина», обогатила Новый завет единственно ценнымвысказыванием — в нем критика и уничтожениесамого же христианства: «Что есть истина?»…

…Насразделяет не то, что мы не находим бога — ни в истории, ни в природе, ни по-за природой… Нас разделяет то, что почитаемое богом мы воспринимаем не как «божественное», а как далекое, пагубное и абсурдное, не как заблуждение, а как преступление перед жизнью…Мы отрицаем бога как бога… Если бы нам доказали,что христианский бог существует, мы бы еще меньше веровали в него… Согласно формуле: deus qualem Paulus creavit, dei negatio [41] … Религия типа христианской, ни в одной точке не соприкасающаяся с действительностью и немедленно гибнущая, как только мы признаем правоту действительности хотя бы в одной точке, такая религия не может не враждовать с «мудростью мира сего», сиречь с наукой, — она благословит все средства, пригодные для того, чтобы отравить, оклеветать, осрамить дисциплину духа, честность и строгость в делах, затрагивающих совесть духа, благородную холодность и независимость духа. Императив «веры» налагает вето на науку — in praxi [42] сие означает: ложь любой ценой… Павел понял,что нужна ложь, то есть нужна «вера»; позднее церковь поняла Павла… «Бог», выдуманный Павлом, бог, посрамляющий «мудрость мира сего» (значит, в узком смысле слова двух великих супротивниц суеверия — филологию и медицину), — на самом деле всего лишь категорическая решимостьсамого Павла «посрамить»: называть же «богом» свою собственную волю, тору, — исконно иудейское обыкновение. Павел вознамерился посрамить мудрость мира сего, его враги — хорошие филологи и врачи александрийской выучки; им-то и объявляет он войну. И верно: нельзя быть филологом и врачом и не быть при этом антихристианином. Ведь филолог видит, что стоит за«священными книгами», а врач видит, чт остоит зафизиологической деградацией типичного христианина. Врач говорит: «Неизлечим»; филолог говорит: «Подлог»…

…Понят ли, собственно говоря, знаменитый рассказ начала Библии — рассказ о боге, который испытывает адский страх перед знанием?..Нет, не понят. Книга жрецов par excellence, ясное дело, начинается с тех огромных внутренних трудностей, какие переживает жрец: для жреца одно очень опасно, значит, и для бога одно очень опасно…

Ветхий бог — сплошной «дух», первосвященник и само совершенство — прогуливается по своему саду. Только что ему скучно. И боги тоже безуспешно борются со скукой. Что ж делать? Он выдумывает человека — тот его развлечет… Но смотри-ка, и человеку скучно. И милосердие бога не знает границ: он сжалился над единственной бедой всякого рая и создал других животных. Перваяошибка: животные вовсе не развлекли человека, — он стал господином их и вовсе не намеревался быть сам «животным»… Тогда бог создал женщину. И тут скуке, верно, пришел конец — но и многому другому! Женщина была второйошибкой бога… «Женщина по своей сути змея, Ева» — это знает каждый жрец; «Всебеды — от женщины» — и это он знает. «Следовательно,от нее и наука»… Лишь из-за женщины человек вкусил от древа познания… Что же произошло? Ветхим богом овладел адский страх. Оказалось, что человек — самая большаяиз его ошибок, он в нем создал соперника себе, — благодаря знанию становишься как бог, — так что конец жрецам и богам, если только человек станет ученым!.. Мораль:наука запретна как таковая, она одна и находится под запретом. Наука — первыйгрех, зародыш всякого греха, первородныйгрех. Только в том и мораль…«Ты недолжен познавать» — все остальное вытекает отсюда… Адский страх не помешал богу поступать благоразумно. Как воспрепятствоватьнауке? Это на долгое время стало основной проблемой, волновавшей его. Ответ: надо изгнать человека из рая! Счастье, праздность наводят на мысли, а все мысли — дурные… Человек не должен думать… И «жрец в себе» изобретает беды, смерть, беременность с ее болями, все мыслимые виды нищеты, дряхлости, трудов, прежде всего недуги— всё годные средства борьбы с наукой! Нужда помешает человеку думать… И однако! О ужас! Дело познания растет, высится, штурмует небеса, несет с собой сумерки богам, — что делать?!.. Ветхий бог придумывает войны (жрецам всегда была нужна война…). Война помимо прочего великая помеха науке!.. Невероятно! Несмотря на войны возрастают познание и независимость от жреца!..И тогда ветхий бог принимает последнее решение: «Человек стал ученым, — ничего не поделаешь, надо его утопить!»…

Вы меня поняли. Начало Библии содержит полнуюпсихологию жреца… Одно опасно для жреца — наука, здравое разумение причин и следствий. Однако наука в целом процветает лишь при благоприятных обстоятельствах, — чтобы «познавать», нужен излишеквремени, излишек ума… «Следовательно, надо сделать человека несчастным» — вот во все времена логика жреца… Вы уже угадываете, что, согласно этой логике, появилось вслед за тем на свет, — «грех»…Понятия «вины» и «кары», весь «нравственный миропорядок» — все это придумано как средство против науки — противотделения человека от жреца… Нельзя, чтобы человек выглядывал наружу; надо, чтобы он всегда смотрел только внутрь себя; нельзя, чтобы он умно и осторожно вглядывался в вещи, не надо, чтобы он вообще замечал их: пусть он страдает!..И пусть страдает так, чтобы поминутно испытывать потребность в жреце… Долой врачей! Нам нужен спаситель…Понятия вины и кары, включая сюда и учение о «благодати», об «искуплении», о «прощении», — ложьот начала до конца, лишенная какой бы то ни было психологической реальности, — все это придумано для того, чтобы разрушить в человеке чувство причинности,все это — покушение на понятие о причинах и следствиях!.. Притом покушение, совершенное не голыми руками и не с кинжалом в руке, не с открытой и честной ненавистью и любовью в душе! Покушение самых хитрых, трусливых, низменных инстинктов! Покушение жрецов, паразитов!Вампиризм бледных подпольных кровопийц!.. Если естественные последствия поступка уже не признаются «естественными», если считается, что их произвели суеверные призраки понятий — «бог», «духи», «души», что они суть лишь моральные последствия поступка — награды, кары, знамения, средства назидания, — то тогда предпосылки познания уничтожены и это означает, что совершено величайшее преступление перед человечеством…Скажем еще раз: грех, форма самооскопления человека par excellence, придуман для того, чтобы сделать невозможными науку, культуру, возвышение, благородство человека; выдумав грех, жрец царит…

Не упущу случай изложить сейчас психологию «веры», «верующих» — и по справедливости в пользу самих «верующих». Сегодня еще есть немало таких, кто не ведает, сколь неприличнобыть «верующим», — признак d'ecadence’a, сломленной воли к жизни, — назавтра это узнают все. Мой голос достигнет и до тугоухих… Если только я не ослышался, у христиан в ходу критерий истины, называемый «доказательством силы». «Вера спасает, — значит,она истинна»… Уместно было бы возразить — спасение, блаженство, еще не доказано, а только обещано: блаженство поставлено в зависимость от «веры» — спасешься, если будешь веровать… Но как доказать, что обещания жреца сбудутся, — ведь они относятся к недоступному нашему контролю «миру иному»… Итак, мнимое «доказательство силы» — не что иное, как вера в то, что следствие веры не преминет наступить. Вот формула: «Верую, что вера спасает, — следовательно,она истинна»… Ну вот мы и закончили. Ведь это «следовательно» — воплощенный absurdum… Однако если мы чуточку уступим и предположим, что спасение верой доказано (непросто желательно и непросто обещано устами жреца, всегда будящими сомнение), то разве блаженство, или, если выразиться терминологичнее, разве удовольствиеслужило когда-либо доказательством истины? Отнюдь нет, скорее напротив: если чувство удовольствия соучаствовало в решении вопроса о том, что истинно, то это вызывает сильнейшее недоверие к «истине». Доказательство от «удовольствия» — это доказательство в пользу «удовольствия», и не более того; кто, ради всего на свете, мог бы полагаться на то, что именно истинные суждения доставляют большее удовольствие, нежели ложные, и что, в согласии с предустановленной гармонией, именно они непременно повлекут за собой приятные чувства?.. Опыт всех строго мыслящих, глубоких умов учит обратному.Приходилось отвоевывать каждую полоску истины, жертвуя почти всем, к чему обыкновенно привязаны наше сердце, наша любовь, наше доверие к жизни. Необходимо величие души: служение науке — самая тяжкая служба… Что же значит быть порядочнымв делах духа? Это значит быть суровым к своему сердцу, презирать «красивые чувства», скрупулезно взвешивать каждое Да и Нет!.. Вера спасает, — следовательно,она лжет…

Что вера при известных обстоятельствах спасает, что блаженство не превращает навязчивую идею в идею истинную, что вера не сдвигает горы, а только при случае воздвигает их там, где их раньше не было, — все это достаточно проясняется, стоит хотя бы второпях пройтись по дому умалишенных. Проясняется, но недля жреца, — этот будет инстинктивно отрицать, что ложь — это ложь, а дом умалишенных — дом умалишенных. Христианство нуждаетсяв болезни — примерно так, как греки нуждались в преизбытке здоровья: задняя мысль всей системы спасения — сделать человека больным. А сама церковь? Разве ее идеал — не кафолический дом умалишенных?.. Не вся земля как дом умалишенных?.. Религиозный человек, какого хочется церкви, — это типичный decadent; эпохи религиозных кризисов, овладевавших людьми, всегда отмечены эпидемиями неврозов; «внутренний мир» религиозного человека и «внутренний мир» перевозбужденных, переутомленных людей похожи как две капли воды; «высшие» состояния души — ценность из ценностей, вознесенных христианством над всем человечеством, — состояния эпилептоидные; церковь канонизировала in majorem dei honorem [43] безумцев или великих обманщиков… Однажды я позволил себе назвать методично вызываемым folie circulaire [44] христианский training покаяния и спасения (его всего лучше изучать теперь в Англии), — конечно, такой недуг принимается на хорошо подготовленной, то есть болезнетворной, почве. Никто не волен становиться христианином, никого нельзя «обратить» в христианство — сначала надо сделаться достаточно больным для этого… А мы, смеющиебыть здоровыми и смеющие презирать, — сколь велико нашеправо презирать религию, которая научила не разуметь тело! Которая обратила «недостаточное питание» в «заслугу»! Которая видит врага, дьявола, соблазн — в здоровье! Которая убедила себя в том, что «совершенная душа» может разгуливать в полусгнившем теле, и которая ради этого вынуждена была скроить для себя особое понятие «совершенства» — болезненную, бескровную, идиотски мечтательную «святость» — святость, заключающуюся лишь в ряду симптомов загубленного, слабосильного, безнадежно испорченного тела!.. Христианство в Европе с самого начала было движением отбросов, лишних элементов общества — они в христианстве домогаются власти. Христианство не означает деградации расы, в нем — агрегатное образование толпящихся, тяготеющих друг к другу форм d'ecadence’a, какие стекаются отовсюду. Не порча самой античности, не порча ее аристократизмаобусловила, как нередко думают, появление христианства, — надо со всей решительностью возражать ученым идиотам, утверждающим подобные вещи. Как раз к тому времени, когда все слои чандалы Римской империи усваивали христианство, в самом прекрасном и зрелом своем виде наличествовал противоположныйтип — аристократия. Однако большое число взяло верх; победил демократизм христианских институтов… Христианство не было обусловлено ни «национально», ни расово, — оно обращалось ко всем обездоленным, обойденным жизнью, у него повсюду были союзники. В глубине христианства живет rancune [45] больных людей, инстинкт, направленный противздоровых, противздоровья. Все хорошо уродившееся, гордое, озорное и прекрасное вызывает у него боль в ушах и резь в глазах. Напомню слова Павла, которым цены нет: «…бог избрал немудроемира… и немощноемира избрал бог… и незнатноемира и уничиженное…» Вотформула, in hoc signo [46] победил d'ecadence… Бог, распятый на кресте, — неужели до сих пор не понятно ужасное коварство этого символа?.. Божественновсе страдающее, распятое на кресте… Мы все распяты на кресте, — следовательно, мы божественны… Одни мы божественны… Христианство победило, а более благородноеумонастроение погибло в борьбе с ним. До сих пор христианство — величайшее несчастье человечества.