Как-то Сергей Федорович растолковал мне, что автобусы движутся строго по графику, а изменить график нет никакой возможности, поскольку он уже подписан. Нарушить график после подписания, это значит поставить под вопрос не только разумность нынешних властей, но и усомниться в государственном устройстве вообще. Если мы на каждом шагу начнем отменять уже подписанные документы, пояснил Сергей Федорович, то в стране начнется разруха и последствия могут быть непредсказуемы — бунты, вольнодумство, разбой на дорогах, поджоги, люди начнут уходить в леса и дичать.

Мы с Аристархом не стали ждать автобуса и медленно зашагали в сторону улицы Парковой, где теперь жил со своим семейством Шихин. Была ночь, шел теплый дождь, в асфальте Можайского шоссе отражались вспыхивающие огни светофора, со стороны Внукова доносился еле слышный гул самолетов, взлетающих в весеннее небо.

— Нет, твои ребята не шелупонь, — сказал Аристарх. — Сколько воли проявил тот же Ююкин, похищая письмо, избавляясь от него, отбиваясь от наседавшего Ошеверова! Да, мы можем упрекнуть его кое в каких недостатках, но не в слабости. Едва приехав в Москву, он тут же нашел себе дело, стал зарабатывать деньги, хотя это удается далеко не всем. Вышел на пенсию — и опять при деле. Составляет кроссворды. Это немного смешно, но там тоже схватки не на жизнь, а на смерть. А Ошеверов! Сколько нужно страсти, жажды справедливости, самоотверженности, чтобы заставить Ююкина взять ружье! А воспаленное самолюбие Адуева! А его затянувшийся конфликт с Ломоносовым! Можно ссориться с дворником, с соседкой по площадке, можно позавидовать однокашнику, но чтобы так вызывающе вести себя с гением мировой науки... Тут нужна сильная натура. Знаешь, я не уверен, что однажды он не возьмет, да и не спихнет Михаила Васильевича с полюбившегося Постамента.

— А утка?

Аристарх с недоумением посмотрел на меня в свете неоновых букв кинотеатра «Знамя Юности». Мы остановились как раз на углу, на изломе тени, так что его лицо казалось ярко-зеленым, а мое — до неприличия розовым.

— Давай согласимся с тем, — заговорил Аристарх, когда мы миновали колдовское освещение «Юности», — что утку хочется съесть каждому. Это не такой зверь, чтобы им могли насытиться хотя бы два человека. Если в столовых одна утка идет на двадцать четыре порции, то это вовсе не значит, что общепитовские утки крупнее прочих. Так вот, слопать утку целиком — мечта каждого человека, но очень мало людей, способных совершить это с той убежденностью, которую проявил Адуев. Придя в гости со своей личной уткой, он сам ее и съел. Очень сильная личность. Хотя Адуев, скрепя сердце, и предложил Шихину присоединиться к трапезе, тот отказался, тоже проявив незаурядную волю. Пренебречь крылышком, когда полгода сидишь на картошке... Еще неизвестно, кто из них сильнее.

— А Федуловы? — спросил я с улыбкой, зная, что и в них Аристарх найдет нечто значительное. — Помнишь их? Она полуголая по саду носилась, а он все к Марселе подкатывался, даже на чердак ее затащил, соблазнить пытался...

Мы пересекли Можайское шоссе и углубились в кварталы серых пятиэтажек. Только редкие окна еще светились — то ли хозяева заснули, забыв выключить свет, то ли, уставившись в экран телевизора, решали, как быть с перестройкой.

— А почему с такой издевкой — пытался соблазнить? Сколько нужно мужской гордости, безрассудной страсти, чтобы затащить молодую, красивую, жаждущую любви... Зная почти наверняка, что ничего не получится, что, кроме позора, ничего не добьется, что только чудо может спасти от бесчестия! Но уж коли ты мужчина, рассуждал Федулов, то попросту обязан соблазнить приглянувшееся существо. И все мы пляшем где-то рядом, а? Что-то нас сдерживает чего-то мы стыдимся, какие-то нас сомнения одолевают, но думаем примерно так, а? И Федулов лезет на чердак, Федулов лезет на чердак! Федулов лезет на чердак! — Первый раз Аристарх сделал ударение на слове «чердак», второй раз на слове «лезет», третий раз на слове «Федулов». — Это ли не высшее проявление долга?! Это ли не самоотверженность? Он честь свою и достоинство, не задумываясь, бросает в пасть природе, в угоду ее невнятным позывам. Марсела посмеялась над ним, но напрасно. Прояви она больше такта, женской ласки, понимания, и все бы у них получилось прекрасно. Именно на это надеялся Федулов, и на чердак он полез не так уж и безрассудно. О, Федулов! Отслужив жизнь в какой-то захудалой канализационной конторе, он на старости лет находит себе силы взяться за совершенно новое дело — цветы маслом на холсте рисует! Мало того — на продажу несет! И продает!

— Да, видел его недавно в Измайловском парке. Четвертную за букет пионов просит. И берут. А знаешь, как он расхваливает свой товар? Поворачивает перед покупателем картину оборотной стороной, щелкает по ней пальцем и восклицает: «Холст! А написано маслом. На холсте!» И, знаешь, — действует. Хочется людям чего-то настоящего, даже если это настоящее поддельное. Ну, хорошо, с ним все ясно. А Федулова?

— И Федулова! Двадцать лет назад кто-то по неосторожности сказал ей, что она невероятно соблазнительна. Оказавшись в саду, Федулова вспомнила об этом комплименте и не пожелала принять к сведению выпитую в это время водку, миллионы огорчений, печальных раздумий, ночных слез и утренних румян. Не пожелала. И все тут. Ты так сможешь? Никогда.

— А знаешь, Шихин...

— Твоему Шихину крепко повезло. Он мог и не выбраться из той ночи. Я очень за него опасался. Но он принял единственно правильное поведение — ни во что не вмешивался. Если бы стрелялся он, Игореша ухлопал бы его. Сам того не желая, не питая к нему ни любви, ни ненависти.

— Шихин был спокоен, потому что вынул пули из патронов.

— А! — Аристарх махнул рукой. — Это пустяк. Он вынул или кто-то другой вставил, какая разница! События двигались не этими силами. В ту ночь у многих были основания стреляться.

Мы подошли к дому Шихина. Кухонное окно на пятом этаже светилось. Он нас ждал. Я уже знал, что у него есть сухое вино и бутылка чачи из Грузии.

В общем, все продолжается.

И ходят по Москве герои этого повествования, иногда встречаются, хлопают друг друга по плечам, улыбаются широко и радостно, спрашивают о здоровье, об успехах, о чем попало спрашивают и вовсе не для того, чтобы услышать ответ. И мы отвечаем так же легко и беззаботно — все в порядке, старик, все в порядке. Отвечаем, радуясь встрече и тут же забывая о ней, едва рядом окажется другая физиономия.

Ладно, не будем об этом. Пора с Шихиным прощаться.

Ныне он общается с другими людьми, и уже с ними приходится поднимать тосты за дружбу, за верность и взаимовыручку. Волею судеб мы лишены этих качеств, но что-то тревожит нас при одном упоминании, что-то терзает, едва прочтем их на книжной странице, или сами они придут на ум из неизведанных глубин памяти наших предков. И мы готовы поднимать тост, пить искренне и убежденно, прекрасно зная, что никто из тех, с кем так самозабвенно чокаемся, не придет на помощь, не выручит, не спасет. И Шихин знает. И этот свой опыт передаст по генной цепочке потомкам. Возможно, когда-нибудь эта цепочка оборвется под влиянием другого опыта... Дай Бог.