— Где попало. Кроме Земли.

— А почему она не привозит камни на Землю?

Аристарх посмотрел на автора как на человека, который при важном событии увлекся какой-то чепухой, вздохнул, еще раз оглянулся на горизонт — что-то он ждал, что-то там должно произойти.

— Нельзя. Купить их все равно никто не сможет за десятую за сотую часть цены, а посадить могут запросто. Она выменивает на Марсе эти камни за колготы, привозит их домой и сбывает цыганам на Рижском рынке.

— А откуда на Марсе колготы?

— Нет на Марсе колгот, — ответил Аристарх, не скрывая раздражения. — Она берет весь комбинезон, нижнюю часть отрезает и продает, как колготы. А верхнюю распускает и вяжет вуальки. Вуальки тоже продает.

— Кому? Их же не носят?

— Носят. В прошлом веке.

— Новедь в прошлый век...

— Тете Нюре удается. Пока удается.

— Как?!

— Не знаю. Она не говорит. У нее странные знакомства, я не о всех знаю. Она проникает туда, куда даже мне дорога заказана. Бывает и в прошлом веке, и в позапрошлом. И частенько, насколько мне известно. Ты присмотрись, какие у нее вещи дома... Видел?

— Я думал, со свалки...

— Ни черта! Из живых человечьих рук. Хочешь, Пушкин тебе стихи посвятит? Тетя Нюра для его Наташки кое-что пообещала достать... Хочешь?

— Пусть лучше Ломоносов, у него это получается торжественнее, с почтением... А Пушкина еще занесет в какое-нибудь неприличие...

— С Ломоносовым сложнее. Она его побаивается, алхимиком считает, от него вечно жженой серой несет... Да и он ее недолюбливает.

— Кто?

— Ломоносов.

— Кого?!

— Тетю Нюру. Она пообещала ему кое-что привезти с Венеры... не то образцы грунта, не то стекляшки какие-то... И подвела, не доставила. Не смогла, если уж па то пошло. По-моему, у нее за это делячество на какое-то время пропуск изъяли.

— А почему именно с Венеры?

— Не знаю... Ломоносов в последнее время Венерой увлекся, что-то он там заподозрил... Это его дело.

Ну и так далее.

И сюда же Нефтодьева, который здесь выглядел спокойным, ироничным, снисходительным. Ни о каком помешательстве нет и речи. Он здрав, мужествен и тоже озабочен чем-то важным.

И звуки. Время от времени раздаются звуки, переносить которые человеческое ухо почти не в силах — скрежет раздавливаемого стекла, разрывание металла, хруст костей... В общем, примерно тоже самое, что испытал и услышал Автор во время автомобильной аварии, из которой выбрался живым, но до сих пор не может в это поверить.

Приходили и уходили электрички, останавливаясь на минутку у станции Одинцово, проносились скорые поезда из Берлина и Варшавы, уносились в Вильнюс и Гомель, Париж и Амстердам, в знаменитый когда-то Брауншвейг, но кто помнит ныне брауншвейгскую колбасу, кто? Тут бы «Останкинской» достать. Шли поезда и в Гифхорн, в котором живет-мается со своей красавицей Алисой тот самый Рихард Янеш, обладатель пятнадцатизарядной беретты, десятизарядного вальтера, маузера и парабеллума, а также кавказского кинжала, которым одно время владел Автор, а до него Абдулгафар Абумуслимович Казибеков — гроза азербайджанской плодовой мафии и командир ночного взвода Дербента. Еще ранее кинжал принадлежал древнему правителю Дагестана Сурхай-хану, потомок которого Юра Сурхайханов звонит иногда Автору и зовет на рыбалку в Гриву, где уже стоит с этюдником Юрий Иванович Рогозин, всматриваясь с Барского холма в козельские дали...

Шаман спустился по ступенькам в сад, но тут же поднялся обратно, испытывая неловкость оттого, что все могли заметить его робость перед приближающейся грозой. Ошеверов вынул из железной бочки канистру с холодным вином и, намокнув под усиливающимся дождем, взбежал с ней по ступенькам. С канистры стекала студеная колодезная вода, внутри обнадеживающе плескалось красное вино. Заботливо осмотрев ее со всех сторон, Ошеверов смахнул прилипший лист, наклонил, проверяя — не протекает ли пробка. Нет, пробка была в порядке. Значит, вода в канистру не просочилась, вино не разбавила, как это случается иногда в нашей жизни.

Все внимательно наблюдали за этими простыми, необходимыми действиями, которые невозможно было истолковать двусмысленно, лукаво. Несуетная работа Ошеверова снимала напряжение, вызванное его же словами, когда он так уверенно пообещал обеспечить всех поводом для ссоры.

— Так что анонимка? — спросил Адуев, не выдержав неизвестности. — Тебе ее выслали?

— Выслали, Ваня, выслали. Ты не переживай.

— А чего это мне переживать! — тут же обиделся Адуев и залился краской гнева и оскорбленности. — Я и не собирался переживать. Пусть переживает тот, кто...

— Хватит, папа! — перебила Марсела. — Все ясно.

— Нет, я только хотел сказать, что мои переживания никого не касаются, а если и касаются, то не переживания...

— Хватит! — уже не сдерживаясь, закричала Марсела.

— Ребята, вы торопитесь, — улыбнулся Ошеверов. — Не стоит так круто. У нас еще канистра почти непочатая... Да и к анонимке пока не приступали, — он неловко обернулся в низком кресле, дотянулся пухлой рукой до стула, подтянул к себе, в пиджаке, висящем на спинке, нащупал внутренний карман и вынул из него помятый конверт с алым знаменем и гвоздикой, которые, по замыслу художника, призваны были олицетворять нетленные ценности революции. Автор еще раз бросил взгляд на конверт, который держал в руках Ошеверов, и обнаружил, что описание рисунка неполное: гвоздика одновременно служила древком, вправо от нее трепыхалось знамя, из чего следует, что ветер дует слева, на знамени явственно просматривалась дата свершения революции, а слева от гвоздики полыхали лучи восходящего солнца — намек на скорое наступление чего-то прекрасного и долгожданного. То обстоятельство, что анонимка находилась именно в этом конверте, под прикрытием красного знамени, навело Автора на некоторые мысли, но к нашему повествованию они отношения не имеют и говорить о них пока не стоит, эти времена еще не наступили. — Не торопитесь, ребята, — повторил Ошеверов, помахав в воздухе конвертом. — Сейчас все наше внимание мы уделим окуню и вину, а уж потом займемся анонимкой. Дело деликатное, оно требует чистых рук и ясной головы, верно, Вася? В одном могу заверить — доносчик здесь, за этим столом, — Ошеверов с каждым встретился глазами, и все его взгляд выдержали, а у Федулова от усердия даже слезы выступили, так он боялся моргнуть, чтобы не выдать свою слабость и внутреннюю неуверенность. — Но поскольку сам он не признается, мы, как говорится, продолжим наши игры, — Ошеверов сунул конверт обратно в карман пиджака. — Если хозяйка не возражает, прошу к столу! — И грохот раскалывающегося неба подтвердил правильность его слов и их своевременность.