— Какие-то анекдоты у вас туг... — поежился Пафнутьев. — Веди меня к нему. Хочу видеть этого человека, — Пафнутьев поправил во внутреннем кармане диктофон, еще раз нащупал пусковую кнопку, поскольку не часто ему приходилось прибегать к помощи этой изощренной техники. Да и в качестве доказательства подобные записи стали признаваться совсем недавно.

Поднявшись на этаж выше, Пафнутьев сразу ощутил себя в родной обстановке — в конце коридора маячил омоновец в пятнистой форме и с автоматом, второй прохаживался вдоль палат, третий маялся на лестничной площадке. Все они с подозрением проводили его взглядами, и, не будь рядом Овсова, вряд ли ему удалось бы вот так просто преодолеть эту преграду.

— Были попытки? — спросил Пафнутьев, кивнув в сторону пятнистой охраны.

— Были, — кивнул Овсов.

— Отразили?

— Отрезали, — поправил хирург.

— Это как?

— Просочился один как-то... Не знаю, то ли белый халат на себя напялил, то ли еще как... В общем, просочился на этот этаж, но как-то себя выдал... Ты не смотри, что ребята выглядят немного сонными... Это обманчивое впечатление. Ну, рванулся мужик в какую-то палату, однако оказался недостаточно шустрым... Омоновец дал короткую очередь, гуманную такую, по ногам...

Вот одну и пришлось отрезать. Ему повезло, что все в больнице произошло, а то бы от потери крови скончался.

— Важную жилу перебили?

— Вену, — поправил Овсов.

— Будет жить?

— Будет... Но что это за жизнь?

— Да, с протезами тяжело. Закупать приходится, — сочувственно проговорил Пафнутьев. — Я слышал, несколько эшелонов заказали в Германии. Сейчас, кстати, вся Европа работает на нас — протезы штампуют тысячами, миллионами, детские, взрослые, женские. Даже по национальностям как-то различают.

— Остановись, Паша... Пришли.

Ерхов лежал, глядя в потолок. Лицо его было покрыто рыжей щетиной, белесый взгляд казался отрешенным. Увидев Овсова, он оживился, чуть сдвинулся, попытался подтянуться повыше на подушку.

— Ну что, доктор? — спросил он и одними лишь этими словами подтвердил все, что Овсов говорил о нем Пафнутьеву. — Надежда есть?

— Надежда умирает последней, — неловко пошутил Пафнутьев и, только произнеся эти слова, понял, что промахнулся. Ерхов затравленно взглянул на него, побледнел, хотя, казалось, куда ему дальше бледнеть.

— А сам-то как? — спросил Овсов.

— Да вроде держусь... Или это только кажется?

— Везет тебе, старик! — решительно заявил Пафнутьев, нащупав, наконец, тон, которым можно говорить здесь, в этой палате, с этим больным. Овсов с удивлением посмотрел на него, но вмешиваться не стал.

Для себя он уже определил состояние Ерхова по его вопросам, цвету лица, а температуру и прочие показатели состояния организма он знал по донесениям сестричек.

— Что значит везет? — насторожился Ерхов.

— Ну, как же! Твой приятель уже в лучшем мире обитает, похороны состоялись, народ свое отрыдал... А ты здесь балдеешь, на снегопад любуешься... Конечно, везучий.

Овсов только головой крутнул, услышав слова Пафнутьева, но опять промолчал, не приходилось ему еще видеть друга при исполнении обязанностей. Овсов понял — Пафнутьев решил не успокаивать Ерхова, не лишать его трепетного состояния и страха за свою жизнь. Видимо, так ему проще было задавать вопросы.

— Это из прокуратуры, — пояснил Овсов. — Хочет с тобой поговорить... Побеседуйте пока, а я пройдусь по палатам.

— Это.., обязательно? — спросил Ерхов.

— Это более важно, чем твое выздоровление, старик! — опять брякнул Пафнутьев что-то несусветное, и Овсов поспешил выйти.

— Почему более важное?

— Потому что твое выздоровление — дело решенное. А я здесь представляю многих людей, для которых все испытания впереди. И потом, ты же должен подумать, что будет с тобой, куда отправишься, чем займешься после того, как выйдешь отсюда, если выйдешь, конечно.

— А почему могу не выйти?

— Некоторых выносят.

— Что... К тому идет?

— Старик, какой-то ты запуганный... Так нельзя. Это плохо. Держись, и все будет в порядке. Ты попал в руки лучшего врача этого города.

— Точно? — с надеждой в голосе спросил Ерхов.

— Сам не видишь?

— Вообще-то да...

— Он показывал пулю, которую вытащили из твоего бездыханного тела? Нет? Значит, не хотел тебя расстраивать. А мне показал. Даже подарил на память.

— А почему вам, а не мне?

— Потому что она мне нужнее. Я по этой пуле узнаю, кто в тебя стрелял, из какого ствола, в кого еще стрелял или намеревался выстрелить.