Перечисляя развлечения тех времен, не забудем о нищих, о странствующих жонглерах и шутах; наконец (хотя за таким гостем из вражеского стана строго приглядывали), чтобы развеять скуку затворнической жизни, в замок допускался даже валлийский бард и его огромная арфа со струнами из конского волоса. Но если не считать этих развлечений, а также месс, которые служились в замковой часовне, нигде жизнь не шла в более утомительном однообразии, чем в замке Печальный Дозор. После гибели его доблестного владельца, которому пиры и широкое гостеприимство были столь же необходимы, как дела чести и рыцарские подвиги, старый замок погрузился в унылую тишину и напоминал бы монастырь, если бы присутствие множества вооруженных стражей, угрюмо шагавших по стенам, не делало его похожим скорее на тюрьму. Обстановка жилища стала вскоре сказываться и на настроении его обитателей.

Особенно ощущала это сама Эвелина. Ее нрав, от природы живой, не избежал тягостного влияния окружающего, и она все чаще погружалась в тихую задумчивость, которая, однако, часто сочетается с духом пламенным и восторженным. Она подолгу размышляла над событиями своей жизни; неудивительно, что мысли ее при этом чаще всего обращались к двум случаям, когда она была (или думала, что была) свидетельницей сверхъестественных явлений. Ей тогда казалось, что за власть над ее судьбой борются добрые и злые силы.

В уединении человек более всего занят самим собою; именно в одиночестве, погружаясь лишь в собственные мысли, фанатики видят чудеса, а воображаемые святые впадают в воображаемый экстаз. Восторженность Эвелины не приняла столь крайних форм, но в сновидениях ей являлась то Пресвятая Дева Печального Дозора, которая взирала на нее с состраданием, сулившим защиту и покровительство, то зловещий призрак женщины из саксонского замка Болдрингем — она простирала к ней окровавленную руку, свидетельство жестокости, какой она подверглась при жизни, и грозила мстить потомкам своего убийцы.

Пробуждаясь от таких снов, Эвелина вспоминала, что она — последний отпрыск своего рода, рода, которому в течение веков покровительствовал чудотворный образ и над которым в то же время тяготело проклятие мстительной Ванды. Ей казалось, будто она, Эвелина, — тот приз, за который святая покровительница и злобный дух должны разыграть свою последнюю роковую игру.

Редко отвлекаемая занимательными внешними событиями, Эвелина сделалась задумчивой и рассеянной; погруженная в созерцание, она не слышала, что говорят вокруг нее, и наяву была, точно во сне. О своем обручении с коннетаблем Честерским она думала с покорностью, но совсем не желая, чтобы вслед за обручением пришлось вступить в брак, и словно мало веря, что это действительно случится. Она исполнила свой обет и обменялась со своим спасителем залогами верности; и хотя была готова соблюсти ее, но едва ли признавалась себе, как неохотно пойдет под венец; она лелеяла смутную надежду, что Пресвятая Дева Печального Дозора не окажется неумолимым кредитором; удовлетворяв готовностью, с какой Эвелина выполнила первую часть обета, она не станет настаивать на полном его осуществлении. Желать, чтобы ее отважный спаситель, за которого у нее было столько причин молиться, подвергся одной из роковых случайностей, столь часто сменявших в Святой Земле лавровый венок на кипарисовый, было бы черной неблагодарностью. Но бывает ведь и другое; человек, долго пробывший в чужих краях, может изменить намерения, с какими покидал родину.

Однажды странствующий менестрель, заглянув в замок Печальный Дозор, исполнил для развлечения владелицы и ее домашних знаменитое лэ о графе Глейхене, который, уже имея на родине жену, оказался столь многим обязан некой сарацинской принцессе, вызволившей его из плена, что женился также и на ней. Папе Римскому и его конклаву было угодно одобрить двоеженство; добрый граф Глейхен разделил свое брачное ложе между двумя законными супругами, а сейчас почиет вечным сном, лежа между ними под надгробным памятником.

Обитатели замка толковали эту легенду весьма различно. Отец Альдрованд объявил ее лживою выдумкой и гнусной клеветой на главу Церкви, утверждающей, будто Его Святейшество мог одобрить подобное беззаконие. Старая Марджери, чувствительная, как все бывшие кормилицы, горько плакала, слушая повесть и ничуть не подвергая сомнению ни могущество Папы, ни уместность его решения. Она была довольна, что нашелся способ распутать любовный клубок, казавшийся безнадежно запутанным. Кумушка Джиллиан сочла несправедливым позволить мужчине иметь двух жен, если женщинам разрешен всего один муж; а Рауль, бросив на нее свирепый взгляд, пожалел несчастного идиота, у которого хватило глупости воспользоваться таким разрешением.

— Помолчите все, — сказала леди Эвелина, — и скажи мне ты, милая Роза, как судишь ты о графе Глейхене и двух его женах?

Роза покраснела и сказала, что не привыкла раздумывать о таких предметах; однако ей кажется, что жена, готовая довольствоваться лишь половиною любви своего мужа, не заслуживает и малой ее доли.

— Отчасти ты права, Роза, — сказала Эвелина. — Мне думается, что европейской даме, когда ее затмила юная и прекрасная чужеземная принцесса, следовало с достоинством освободить место и доставить Святому Отцу меньше хлопот; ибо тогда ему надо было лишь объявить ее брак недействительным, как это бывало в недавние времена.

Она сказала все это безразличным и почти веселым тоном, показавшим ее верной служанке, с какой легкостью она и сама принесла бы подобную жертву и каковы, следовательно, чувства ее к коннетаблю. Дело в том, что не к нему, а к другому невольно и чаще, чем советовало бы благоразумие, обращались ее мысли.

Эвелина не забывала Дамиана де Лэси. Этого не позволяли ни частые упоминания его имени окружающими, ни сознание, что он почти постоянно находится поблизости, всецело занятый заботами о ее делах, ее удобствах и безопасности; и вместе с тем он не только не являлся к ней сам, но даже не пытался узнать прямо от нее, каковы ее желания, хотя бы в делах более всего ее касающихся.