«Виллис» остановился у небольшого особняка, где прежде жили состоятельные и, возможно, очень состоятельные люди: дом и садик были обнесены чугунной изгородью с ажурными переплетениями. Офицеры вышли первыми и, заметив, что Ольшер мешкает, крикнули нетерпеливо:

— Плис!

А скуластый почему-то засмеялся, что никак не шло к его хмурому лицу, и добавил:

— Битте, черт возьми!

Приглашение не очень понравилось Ольшеру, но это было не самым неприятным из того, что ожидало капитана за порогом особняка. В доме находился еще офицер — переводчик. Сонный, только что освободившийся от винных чар, он мылся под краном, фыркал и ругался, и называл всех свиньями, не способными понять человека в двадцать пять лет — переводчику было двадцать пять лет, он недавно окончил колледж и стажировался в армии.

Скуластый и носатый прошли в столовую, а может, и не столовую, а просто большую комнату со столом, заваленным газетами и уставленным бутылками с вином и коньяком. Они не обратили внимания на переводчика, что еще больше рассердило его, и он принялся ругать Ольшера. По-немецки:

— Ну, что вы стоите как пень? Не можете очухаться после капитуляции. Шнель!

— Куда мне идти? — спросил миролюбиво Ольшер. Очень миролюбиво — ему не хотелось сердить хозяев!

— Герадеаус! Прямо!

Прямо — значит в столовую. И Ольшер прошел и снова остановился, теперь на пороге.

Скуластый показал ему на стул в углу, у камина, а сам устроился в кресле, предварительно придвинутом к столу. Носатый в это время разглядывал что-то за окном. Разглядывал и неторопливо стягивал с себя китель.

Он, носатый, сказал:

— Мы все знаем о вас… и незачем жевать резину.

Сам он не жевал резину и тем не походил на стандартных американских офицеров.

Слова носатого перепел явившийся вслед за Ольшером двадцатипятилетний — он кончил умываться, но еще не успел вытереться, и полотенце старательно двигалось по его розовой шее.

— Всех будут судить, — добавил от себя переводчик. — И — капут! — Жестом он изобразил веревку, поднимающуюся от горла вверх. Изобразил без улыбки, на полном серьезе.

— Заткнись! — бросил ему носатый. Это переводчик, конечно, не перевел, но Ольшер уловил смысл сказанного, так как двадцатипятилетний досадливо поджал губы.

— Мы все знаем, — повторил носатый, — даже то, что вы вербовали людей для нападения на наши стратегические пункты…

— И за это по головке не погладят, — добавил от себя переводчик очень мрачным тоном. Ему доставляло удовольствие пугать пленного.

Ольшер попытался объяснить:

— Я работал на Восток. Моя должность обязывала заниматься делами Туркестана. Видимо, вы не все знаете обо мне…

Носатый, наконец, снял китель, освободился от ворота и рукавов и повесил его любовно на спинку стула.

— Все знаем, — отверг он возражения Ольшера, и не только отверг, но и утвердил сказанное вначале. — Абсолютно все. Даже то, что ваша жена и сын находятся в Аахене и интересуются судьбой своего папеньки. Между прочим, следует подумать о них и о их будущем, господин гауптштурмфюрер…

— Я думал… Это и привело меня сюда.

Переводчик не преминул вставить свое слово, как и прежде, злое и грубое:

— Вас привезли!

Ольшер не обратил внимание на колкость. Он был озабочен самой сутью разговора, который велся слишком странно и пугал капитана.

— Пакет у вас? — спросил он носатого.

— Какой пакет?

Опять игра! Тактические комбинации разведчиков уже начали раздражать Ольшера.

— Вы же все, абсолютно все знаете! — вернул он чужую издевку носатому.

— Ах, пакет?! — изобразил равнодушие носатый. Рука его потянулась к бутылке коньяка, что стояла откупоренной и отпитой на стопке старых газет. И сделал это не из желания подогреть себя, просто подчеркнул пустячность разговора. — Пакет у нас. Где ему еще быть!

— Тогда зачем эта комедия! — с обидой сказал Ольшер. — Перечислите документы, переданные вам, и я установлю их подлинность.

Тревога уже покинула гауптштурмфюрера. Он успокоился, даже улыбнулся мысленно: «Слава тебе, господи. Спасен!»

Носатый нетвердой, пляшущей рукой слил в стакан коньяк и такими же нетвердыми губами стал тянуть его, роняя на рубашку золотисто-бурые капли.

— Перечислим, покажем… — пробормотал он, высосав остаток и кисло морщась. — Все в свое время!

— Налей ему! — сухо потребовал скуластый.

Носатый поискал чистый стакан, не нашел, налил в свои, так же неуверенно, как и прежде, но без щедрости, и протянул капитану.

— Пейте!

Ольшеру не хотелось пить. Не хотелось туманить мозг, и потом он боялся — в лагере кормили плохо, организм ослаб, с одного глотка можно спьянеть.