Рашель купалась в их радости, которая, как лучи, согревала ее лицо. В груди пульсировала теплая молочная любовь, и это чувство питало ее решимость изменить жизнь свекрови. Дети прыгали, все смеялись. Рашель вытащила чековую книжку, чтобы оплатить уроки за месяц и попросила у Пьера ручку. Тот выдвинул ящик стола. Внутри лежало штук сто магнитиков с датами, на всех были разные имена. Гора приглашений. Ну, конечно, его зовут все, ведь он великолепен… Рашель покраснела, ей стало немного не по себе. Она неправильно написала сумму, порвала чек, руки дрожали. «Как глупо. Что на меня нашло? Мне свекровь спасать надо».

К ужину Бенни вернулся хмурым. Увидев детей, он заулыбался и даже обнял Эмили, однако на жену взглянул многозначительно. В груди у нее шевельнулось дурное предчувствие.

Ели розовую безвкусную семгу. Рашель строго взирала на каждого, кто тянулся к солонке, и предупреждала шепотом: «Только чуть-чуть». Коричневый рис. «Пейте больше воды», — командовала она. Тепличная клубника, унылое пресное печенье. Никаких вольностей.

Потом они собрались в гостиной смотреть финал танцевального шоу. Рашель сидела на диване рядом с Эмили и гладила ее по голове. После ужина девочка приняла душ и чудесно пахла. Рашель чувствовала запах своего шампуня. Сын устроился на полу, подтянув коленки к груди, весь в предвкушении. Муж лежал на другом диване, вытянувшись, точно покойник, и сцепив руки на животе. Рашель пригляделась. Неужели у него растет брюшко? Похоже, всем вокруг пора на диету.

Во время рекламы Рашель наконец спросила мужа, какие новости, и с дивана послышался долгий, печальный вздох.

Победил Виктор Лонг. Дети запрыгали, визжа, и даже Рашель поймала себя на том, что хлопает в ладоши. Бенни только переложил руки с живота за голову. Виктор крепко обнял ведущего, сверху на них летело конфетти. Танцор смахнул слезы. Он взял у ведущего микрофон и сказал: «Спасибо всем, кто мне помогал. Зрителям — за поддержку и голоса, моим родителям — за то, что верили в меня. Спасибо Господу Богу, а также моему первому учителю, Пьеру Гонзалесу, который сделал меня таким, какой я есть». И тут Виктор подмигнул в камеру. Подмигнул с каким-то грязным намеком? Или просто так? Рашель не могла понять. «Хм», — сказала она, посмотрела на мужа, и тот впервые за вечер улыбнулся.

На заднем дворе, под звездами до весны оставались долгие месяцы. Еще дальше был день, когда близнецы предстанут перед гостями и на вечер притворятся победителями танцевального шоу.

— Что случилось? — спросила мужа Рашель.

Сегодня косячок был толще, и Бенни вышел на улицу гораздо раньше ее. Он сидел на краю шезлонга, подперев голову одной рукой и вертя сигарету в другой.

— Отец ушел от матери.

— Что? — переспросила она.

Такое даже осознать было трудно.

— Он ее бросил. Сказал, что больше сил нет. Что не может смотреть, как она себя убивает. Что она несчастная женщина и с него хватит. У нее истерика.

Бенни искал у жены поддержки. Одному тут не справиться, а может, и вдвоем не выйдет.

— Нельзя ведь так просто взять и уйти, — сказала она.

Кто же бросает больного человека?

— Он ушел. Похоже, настроен решительно. Снял квартиру недалеко от своей аптеки.

Рашель села мужу на колени, обняла его. А потом сказала, чтобы Ричард и близко не подходил к ее детям.

— Ты слышишь? — спросила она.

Тот, кто оставил больную женщину, — подлец и негодяй. Разве можно подпускать его к ребенку? Такой поступок нельзя оставлять безнаказанным, вот и будет Ричарду наказание. Никаких встреч! Он сошел с ума и внуков больше не увидит. Этот человек не подойдет к ее детям.

Муж был с ней не согласен. Кто тут вообще виноват? Отец? Он что, крайний? Однако спорил Бенни недолго, потому что она повысила голос, да так, что Джош услышал ее в окно. В тот момент он думал о Викторе Лонге и старался представить, что скажут родители, если сын решит стать не врачом, а танцором. И вдруг мать крикнула: «Ни за что! Ноги его не будет в этом доме!» Она повторяла это снова и снова, пока отцу ничего не осталось, кроме как уступить.

Они хотели съесть по бургеру в клубе, где играли фолк. Встречу назначили на семь, но потом оказалось, что анализы могут прийти сегодня вечером, в крайнем случае — завтра. Из-за этой неопределенности, непредсказуемости всего и вся, Эди закрылась в туалете отцовской палаты и рыдала, стиснув зубы. Она позвонила парню, с которым шла на свидание вслепую, и вежливо спросила, не может ли он встретиться с ней пораньше и поближе к больнице.

— Как жаль, — сказал он. — Говорят, что клуб отличный.

— Почему?

— Не знаю. Там весело.

— А не все равно где перекусить? — не выдержала она.

— Я хотел попробовать что-то новенькое.

— Слушай, ведь я тебя не видела ни разу. Откуда мне знать, что для тебя новенькое, а что старенькое?

— Ну, вот мы и начали узнавать друг друга, — сказал он, смеясь.

Эди оторопела, потому что в этой жизни не было ничего смешного, совсем ничего.

Прошлой зимой тихо умерла мать. Удар, кома, один день в сознании, когда она, онемевшая, со слабой улыбкой тянулась к родным, и — конец. Окна палаты выходили на парковку. Ночью, когда у матери случился удар, выпал снег. На следующее утро Эди смотрела, как старик убирает его лопатой, насыпая вокруг площадки маленькие горы. Когда мать умерла, сугробы почернели от грязи.