Письмо пришло в пятницу, но Эди уже знала, о чем оно. Дочка, Робин, с несчастным видом шваркнула его на кухонный стол. Эди приехала с работы и сидела совершенно без сил, положив руку на упаковку диетического печенья (без жиров, самый криминальный ингредиент — сахар). Она торопливо подцепила край тонкой пленки, посредине открылась рваная щель, и вместо одного ряда темных бисквитиков появилось целых два. Эди чуть расширила трещину пальцами, и глазам предстали все три. Вот они. Ждут. Печенья совсем не пахли, будто сотканные из воздуха, и в желудке от них оставалось такое же чувство. Сколько ни съешь, никогда не наешься. Однажды ночью, убедившись, что все спят, Эди проглотила две коробки — просто для проверки — и ничего, ничегошеньки не почувствовала.

Она подвинула коробку поближе к дочери, та встала, взяла половину ряда и снова уселась на другом конце стола. Шесть обезжиренных бисквитов.

— Похоже, дело серьезное, — сказала Эди.

Робин устремила на нее пустой мрачный взгляд — веки припухли, изо рта торчит край печенья, точно беспомощная мышь у кошки из пасти. Дочь была такой же пухленькой и розовощекой, как Эди в ее возрасте, только пониже ростом, а потому казалась шире в бедрах. Робин проглотила печенье. Она не разговаривала с матерью два дня, потому что Эди не разрешила вовремя съездить в больницу, а потом осталось только вот это письмо.

Его прислали из школы. Робин уже прочла его и спрятала обратно в конверт, поэтому Эди вытащила листок одной рукой, держа в другой печенье.

Мальчик покончил жизнь самоубийством. Другого отправили в психиатрическую лечебницу. (Это в письме не упоминалось, но Эди сегодня звонили на работу из школы.) Неделей раньше, на выходных, оба мальчика и ее дочь ездили на рок-фестиваль, где выступали «Смэшин Памкинс». Хотя Робин вернулась пьяная, Эди не стала устраивать скандал. Напиваясь, дочка вела себя примерно: никакого нытья и похмелья на следующий день. Держать ей волосы, пока она склонилась над унитазом, тоже не приходилось, как в молодости — соседкам по общежитию. Робин просто хихикала и бредила концертом; судя по всему, к ней никто не приставал. Может, и стоило прочитать нотацию о вреде алкоголя, но кто была Эди, чтобы учить людей, что им пить и есть, а что — нет.

Они с дочерью дружили всегда, а особенно сблизились, когда Бенни уехал в учиться в Шампейн, и дом совсем опустел. Муж, Ричард, разрывался между тремя своими аптеками, вкладывал деньги в какие-то финансовые пирамиды, разъезжал туда-сюда и, несмотря на все неудачи, работал не покладая рук (тут надо было отдать ему должное). Мать и дочь остались вдвоем и объединили силы на кухне. Эди рассказывала, что произошло за день (иногда то, что рановато слышать подростку). Например, о коллегах по юридической фирме, которые всегда оказывались намного интереснее, чем выглядели в своих резюме: воровали из офиса канцелярские принадлежности, играли в свободное время джаз, пили, а кто-то перенес операцию по удалению опухоли. Или о женщине из очереди в продуктовом, у которой было слишком много детей, блузка с огромным вырезом и целая сотня скидочных купонов — почему-то все на кошачий корм! А еще всегда было что сказать о семье, о дальних родственниках, которые разводились — она-то знала, что долго их брак не продержится, — или вспомнить что-нибудь грустное о тех, кто приехал из России до войны и сразу после, потому что «нужно знать свои корни». Мать и дочь сидели вдвоем на кухне, перед ними на столе высилась гора продуктов и упаковки со всякими вкусностями — обе их очень любили.

Потом Эди отправляла дочку делать уроки, а сама начинала готовить ужин, что-то существенное: курицу, стейк или макароны. Конечно, в семью за столом уже не играли — Ричард приезжал слишком поздно или не приезжал вовсе. Эди даже не ставила ему тарелку. Иногда Робин ела в своей комнате, и мать была не против. Она знала, как приятно остаться наедине с едой. Ритм их жизни был необычен, но это все же был ритм.

Полгода назад Робин перешла в старшие классы и завела друзей, двух мальчишек. С тех пор она стала отдаляться от матери. Поздно приходила домой или убегала после ужина. Звонила по ночам. В первые недели музыка в ее комнате гремела по нарастающей, потом стала затихать, а теперь ее было почти не слышно. Эди стояла в коридоре, затаив дыхание и прижав ухо к двери. У Робин явно что-то играло. Что слушает ее девочка? Эди привыкла знать о ней все, однако теперь ответить на этот вопрос не могла. Ей было и стыдно, и тревожно.

Одноклассник Робин выпил слишком много снотворного. В письме ничего не говорилось, но Эди прочла об этом в газете. И школьный сотрудник по воспитательной работе так сказал. Мальчик продержался два дня. Робин умоляла отпустить ее в больницу, однако мать запретила, потому что если бы на месте бедняги оказалась ее дочь (боже успаси!), Эди не подпустила бы к ней никого, кроме родных. К тому же она хотела оградить свою девочку от этого ужаса. Когда в шестом классе Бенни заболел ветрянкой, Эди неделю не разрешала Робин с ним общаться, но тут было совсем другое дело. Сейчас она еле сдерживалась, чтобы не ворваться в комнату дочери с обыском и не перевернуть ее вещи вверх дном. Черт возьми, ее девочка не будет сидеть в реанимации с родственниками парня, которого спасают от передозировки!

— Мне очень жаль, что твой друг умер.

Робин взяла еще бисквитов и продолжила крестовый поход по методичному уничтожению диетических сладостей Америки.

На стене висела плетеная сова с огромными стеклянными глазами. Эди повесила ее туда в восьмидесятом, когда они переехали. Робин была совсем малышкой. Домработница протирала макраме каждую неделю, и все равно на нем оставался застарелый налет. В лапах сова держала ветку. Эди собиралась выбросить ее десять лет. Серьезно, целых десять. Все руки не доходили. Сначала она занималась благотворительностью: давала бесплатные консультации — хоть какое-то отвлечение от пригородной скуки. Затем, в восемьдесят восьмом, ее добровольческая деятельность обрела великую цель. Дукакис — женатый на еврейке! — баллотировался на пост президента, и Карли, бывшая однокурсница, активно собиравшая средства для демократов, попросила Эди помочь. Та отправила чек и позвонила друзьям: Конам, Гродштейнам, Вейнманам, Франкенам — чудесным людям. Не успела она оглянуться, как начала звонить незнакомцам. Оказалось, что у нее талант. Бумажная работа и телефон. Уверенней всего Эди чувствовала себя там, где можно спрятаться, не видеть реакции людей на свой лишний вес. Это читалось даже в глазах коллег. Теперь она пригодилась, теперь от нее был толк. Старая подруга ни о чем не догадывалась, но Эди не знала, как ее и благодарить, ведь Карли спасла ей жизнь. Кого волнуют макраме на стенах, когда из Белого дома нужно выкинуть республиканцев?

Но кто же такие эти мальчишки? Ей стоило задуматься раньше. Эди встречала их, однако как-то не обращала внимания. Один долговязый, с длинными (но вроде бы чистыми) волосами, другой — коренастый, бритоголовый. Оба носили фланелевые рубашки поверх футболок, рваные джинсы и высокие конверсы. Куревом не пахнет, зрачки нормальные. Оба мало говорили и всегда улыбались Эди, когда она открывала им дверь. Еврейские подростки. Итан, Аарон. Аарон, Итан. И не вспомнить, кто есть кто.

Когда мальчишка попал в больницу, Робин орала на мать весь день. Умоляла, требовала, чтобы ей разрешили увидеться с другом. Стояла на коленях в гостиной. А на лестнице, подперев руками подбородок, молча сидел, как всегда, бесполезный Ричард.