Однако юная Эмили не стала орать.

— Я не закончила, — шепнула она, решительно стряхнув руку деда.

Это была, пожалуй, самая возмутительная (но не последняя) выходка за вечер. Мидлштейн выпрямился, ошеломленный злостью внучки. Джош открыл рот, поглядел на Эмили, закрыл, отвернулся, снова открыл и снова повернулся к сестре, близнецы посмотрели друг на друга, вытаращив глаза, и тут мальчик прыснул. Этот смешок раздавил Мидлштейна. Он вдруг понял, что в семье его больше не уважает никто. (Но его ли в том вина? Ричард почти убедил себя, что он тут ни при чем.)

Когда-то он купал этих детей, гладил их по шелковистым кудряшкам, катал на коленке. «Они вырастут послушными», — думал он. Их никогда не придется наказывать, шлепать, волноваться, что они поздно придут домой. Мидлштейн не собирался их огорчать. Он хотел только баловать внуков, заваливать подарками на день рождения и Хануку, радоваться их нетерпеливым улыбкам. А теперь они ставят «айфоны» выше религиозных обрядов и считают его засранцем, потому что он бросил жену. Им плевать на то, что он думает.

Всю службу Мидлштейн просидел как в воду опущенный. Он с трудом пропел Шему, [18] в которой всегда находил огромное утешение, заявляя о своей вере. Как прекрасно было во что-то верить! А сейчас его отвлекала маленькая леди, сидевшая в конце ряда. Она закатывала глаза, вздыхала, ужасно громко перелистывала страницы, ее брат давился смехом, а Коны, Гродштейны, Вейнманы и Франкены горестно поглядывали на них. Мало того что Мидлштейн бросил жену, так у него еще и внуки невоспитанные. Позор. Хоть сквозь землю провались.

Когда-то он считал им пальчики на руках и ногах, просто чтобы проверить, все ли на месте. Ногти у них были точно капельки росы. Один поросенок пошел на базар, второй поросенок остался дома.

Ричард со вздохом прикрыл глаза и попытался думать о чем-то приятном: о Беверли! Какие пальчики на ногах у нее? Раз в неделю она делала маникюр (и педикюр) в польском салоне, что располагался в одном торговом центре с аптекой Мидлштейна. Однажды сразу после салона Беверли зашла к нему. Коралловые ногти сияли свежим лаком, и она боялась рыться сумочке.

— Всегда порчу себе маникюр, — сказала женщина с милым британским акцентом и протянула ее Мидлштейну.

Он стал искать кошелек. Солнечные очки, мобильник, помада, чековая книжка, книга в мягкой обложке со смуглым голубоглазым мужчиной на фоне ближневосточного пейзажа (очень красиво), мятные жевательные пластинки «Риглиз» (классика, отличный выбор), десяток подарочных ручек (у Мидлштейна лежала целая коробка таких, все — с логотипом его аптеки). Ричард совсем не знал эту женщину, но в тот момент почувствовал с ней трогательную близость. На дне сумочки обнаружились три монеты по двадцать пять центов, бальзам для губ, пластиковая расческа — тоже с логотипом. Похоже, незнакомка принимает рекламные подарки от всех. Наверное, слишком вежлива и стесняется отказывать. Ну, зачем одному человеку столько ручек?

Беверли хотела купить открытку с поздравлением выпускнику. На картинке летел воздушный шар, в корзине стоял парень в квадратной академической шапочке, а внутри, напротив кармашка для чека, было написано: «С успешным стартом!» Как ни глупо, у Ричарда продавалось только пять видов открыток на окончание колледжа. (Он с девяносто восьмого года собирался обновить ассортимент, но жалко было выбрасывать старые.) Ему вдруг ужасно захотелось впечатлить эту английскую красотку, а у него были только открытки десятилетней давности.

Мидлштейн протянул Беверли открытку.

— Мазаль тов. [19] Это сыну?

— Племяннику из Мичигана. — Она подула на ногти.

— Какой красивый цвет.

Женщина посмотрела на руки, наклонив голову.

— Немного ярковат, не находите?

— Ничего подобного, шикарно. Вам очень идет.

Ричард вытащил из ее кошелька пять долларов.

— Не люблю кричащие цвета.

— Добавить огоньку никогда не помешает.

Женщина внимательно посмотрела на него.

— Истинная правда. — Она вдруг сникла. — Временами жизнь становится такой серой…

Беверли грустно, и все же — в этом Ричард почти не сомневался — кокетливо улыбнулась ему.

— Порой будто слышишь, как часы тикают, — заметила она.

— Не могу представить, чтобы такая женщина скучала.

— Ну, без дела я не сижу. У меня есть хобби.

Последнее слово она произнесла с легким презрением. Как ни противны были Ричарду злость и желчь его бывшей супруги, он все-таки любил женщин с характером, ему нравилась их смелость.