Недалеко он него на лавке, на сундучках и на котомках размещалась группа молодёжи. «Маляры», — определил я по их котомкам со следами краски и по их скудному «ручному» багажу. Сомкнувшись тесным кружком, они весело болтали и смеялись.

В шумной толпе маляров моё внимание остановил один парень, высокий, широкоплечий, с круглым веснушчатым лицом и с узенькими зеленоватыми глазами. Лицо его выражало смущение и было залито краской стыда. Окружавшие его товарищи смеялись над ним, иногда зло, и на его лице отражалось неудовольствие, иногда весело-добродушно — и оно расплывалось от улыбки.

— Ничего, Панька, не трусь! Приедешь домой — бабушка Фёкла тебя излечит, у неё такая «знатная» трава есть от этой болезни-то! — говорил, обращаясь к нему, один из товарищей. Насмешка кривила его губы.

— А ловко он из больницы-то выкарабкался, одному не захотелось оставаться! — говорил другой, указывая рукою на предмет общего внимания и повернув лицо к улыбавшемуся соседу.

— И что врёшь! И что врёшь!.. Сами отпустили, потому, говорят, тебе всё равно скоро не излечиться! — задорно возражает Панька.

— И кралю свою, брат, оставил, — деланно-печальным тоном вставил ещё кто-то из группы сидящих.

— Подарочек-то от этой крали только при себе везёшь…

— В багаж не сдал! — зло шутит кто-то.

Маляры громко и весело захохотали, и мне стало ясно, каков тот «подарочек», с которым смущённый юноша вернётся в родную деревушку.

Больной смутился ещё больше, догадавшись, что я и ещё кое-кто из близко стоявших, — мы все слышали и эти краткие замечания с «крылатыми» словами и этот общий хохот, полный определённого, обидно-горького смысла.

Я отошёл, унося с собой новое впечатление. «Подарочек» столицы занимал мои мысли, и мне стало казаться, что и все люди, переполнявшие этот обширный зал, увозят с собою в деревню какие-нибудь «подарочки». Может быть то, ради чего они приезжали в Питер, миновало их, а нечаянное и нежеланное присосалось к плоти и вошло в кровь. Но зато много нового, ещё неслыханного они услышали, много нового, невиданного, посмотрели и, вероятно, везут с собою новые столичные мысли, может быть, даже и новых песен наслышались в среде столичного рабочего населения.

Дверь на платформу открыли, и толпа густой сплошной массой двинулась из зала. Говор и шум усилились. Минут через пять поезд отошёл от станции.

Я вернулся в зал, теперь пустынный, с клубами копоти, дыма и чада… Недалеко от киота толпилась кучка людей: вокзальные сторожа, несколько человек из публики и два жандарма. На грязном полу лежал незнакомец, которого я видел одиноко сидящим около своей котомки. Лицо его было спокойно, словно он уснул, кисть правой руки почему-то была придвинута к лицу, словно он хотел закрыть глаза перед лицом чего-то страшного, или хотел перекреститься, но не успел.

— Встал он этак, чтобы пойти как и другие… да… как — хрясь об пол! — рассказывал какой-то очевидец жандармам.

— Ах ты, Господи!.. А!.. Остался!.. — вздыхая, говорил кто-то в толпе, окружавшей умершего.

«Остался», — подумал я с тоской в душе и вышел.

Ночь была тёмная и тихая, и ярко освещённая столица гремела, готовясь к встрече Светлого Христова Воскресения… Где-то чуть слышно посвистывал, должно быть, только что отошедший поезд…

«Остался», — снова подумал я, и знакомая тоска сдавила мне душу…

1904