Шрифт:
Софи не питала к сестре никакой любви и дружбы. Прежде она была к ней равнодушна. Потом, в первые годы своих выездов и успехов, относилась к ней свысока, затем понемногу стала завидовать тому, что сестра моложе ее, свежее. Она, пожалуй, уже рада была бы теперь, если бы Маша просто отдалилась от общества. Но тут был совсем другой вопрос. Нельзя же ведь допустить, чтобы она позорила семью, чтобы о ней, Горбатовой, стали бог знает что говорить!.. Довольно и Кокушки!..
Софи несколько недель молчала и только следила за сестрой. Наконец она не выдержала. Она сказала себе, что имеет не только право, но и прямую обязанность вмешаться «во все это», так как тут замешана честь их семьи, доброе имя. Она кончила даже тем, что думала:
«Ведь бог ее знает… apr`es tout ce qui se passe, apr`es ces horreurs [42] , разве я могу за нее поручиться…»
Она решилась поговорить с сестрою, и утром, пока та была дома, прошла к ней.
Маша еще не совсем устроила свое новое помещение. На столах были беспорядочно разбросаны ее книги. Софи взглянула на них подозрительно и с пренебрежением. Тут были Герберты Спенсеры, Бокли, Дрэперы, Гартманы и Шопенгауэры, хотя, по правде сказать, разрезанные только местами и сохранившие вид типографской свежести.
42
В конце концов, все, что сейчас происходит, просходит после этих ужасов… (фр.).
Маша встретила сестру уже совсем, видимо, готовая к выезду, в шляпке.
Софи закусила губы, она была очень сердита, но решилась, по крайней мере для начала, сдержаться.
— Ты, кажется, куда-то собралась, Мари? — ласковым тоном спросила она, поцеловавшись с сестрою. — Tu est toujours si matinale maintenant! [43]
— A то как же здесь иначе, в твоем дорогом Петербурге? Если не встать пораньше, так и дня совсем не увидишь.
— Куда же ты?
43
Ты теперь всегда так рано встаешь! (фр.).
— В Эрмитаж.
— Вот интересно! — усмехнувшись, воскликнула Софья Сергеевна. — Мало мы по всяким галереям за границей изучали разные школы живописи! Неужели тебе это не надоело?.. Но там — en qualit'e de voyageurs [44] — это как-то неизбежно, особенно, как мы тогда, в первой поездке, помнишь, в коротеньких платьицах… ma tante, шаль непременно волочится за нею по полу… гид какой-то — объясняет и все путает… Mais ici! [45] Кто же бывает в Эрмитаже?.. Разве провинциалы?..
44
В качестве путешественников (фр.).
45
Но здесь! (фр.).
— Я и есть провинциалка, — сказала Маша. — Я совсем не знала Эрмитажа, понятия не имела, что у нас такая отличная полная коллекция. Фламандская школа — это прелесть! Испанская тоже…
— Что же ты, пожалуй, опять красками пачкаться думаешь… там, на лесенках, с какими-нибудь нечесаными, грязными мальчишками… joli! [46]
— Нет, где уж мне рисовать! Но я вот уже пятый раз еду в Эрмитаж и, конечно, и еще туда часто буду ездить…
— Мари, скажи мне, пожалуйста, а кроме Эрмитажа где же ты бываешь? Тебя никогда, никогда нет дома… et puis [47] — ведь ты вечно одна, хоть бы человека брала с собою, а то, согласись… я вовсе не хочу сердить тебя, но, право, это неприлично. On peut penser Dieu sait quoi! [48] И потом, что-нибудь даже может случиться… какая-нибудь неприятность, тебе могут сделать дерзости, право, я просто иногда боюсь…
46
Так мило! (фр.).
47
И потом (фр.).
48
Могут подумать бог знает что! (фр.).
Маша нахмурила брови.
— Mersi, Софи, за внимание! Но не бойся напрасно — я не робка и не трусиха, до сих пор меня никто не обижал, а если и вздумает кто-нибудь обидеть, я не растеряюсь…
Все благие намерения Софьи Сергеевны сразу исчезли.
— Да пойми же ты, наконец, — сердито сказала она, — что так бегать одной — c'est tout-`a-fait impossible!.. [49] Здесь не Москва, здесь гораздо более все на виду, чем ты думаешь… et il y a des choses, qu'on ne peut pas se permettre! [50] Ты испортишь себе репутацию навсегда и потом уже ничем не исправишь…
49
Совершенно невозможно!.. (фр.).
50
И есть вещи, которые нельзя себе позволить! (фр.).
Маша покраснела. Вообще всегда спокойная, она сердилась только на сестру.
— Софи, — сказала она, — я уже все это слышала, знаю, и в твоих уроках, право, не нуждаюсь!
— Да пойми… Ведь я для тебя же, послушай…
У нее мелькнула новая мысль, и она за нее ухватилась.
— Зачем нам ссориться и браниться, будь же благоразумна, ведь не хочешь же ты совсем отказаться от порядочного общества!.. Иной раз нужно немного и стеснить себя… Знаешь, я думала, ведь не трудно будет устроить, чтобы тебя назначили фрейлиной… Помнишь, ты как-то говорила, что тебе этого хочется…
— Да, говорила, а теперь не говорю…
— Почему?
Маше надоел весь этот разговор: ей хотелось скорее уехать и попасть в Эрмитаж.
— Потому, — быстро сказала она, — что я в конце концов все же хотела бы выйти замуж.
— Ну, так что же?
— А то, что если фрейлина… это дурная примета… это почти всегда значит: старая дева.
Софья Сергеевна побледнела и метнула злобный взгляд на сестру.
— С тобой говорить нет никакой возможности! — воскликнула она и скорее вышла из комнаты.