Во всю продолжительную дорогу он упорно молчал и только время от времени разглаживал себе на руках перчатки. Всего раз, во время этого занятия, он изменил своей торжественности.

— Ло-лопнула! — вдруг завопил он.

Князь, тоже ушедший в различные мысли, даже вздрогнул.

— Что такое, что?

— Ло-лопнула, проклятая! — повторял Кокушка, ерзая на месте и показывая свою перчатку. — Ка-как я теперь буду?..

— Ничего, это незаметно! — успокоил его князь.

Тогда жених снова погрузился в торжественное молчание и неподвижность, только иногда искоса взглядывал на перчатку. Под конец она стала неудержимо притягивать его внимание. Он разглядывал лопнувшее место, вытягивал его, разглаживал, вертел по нему пальцем и кончил тем, что провертел огромную дырку.

Наконец карета остановилась среди глухого, почти уже загородного захолустья, у церковной ограды.

Кокушка в сопровождении князя важно направился на паперть. Их уже ждали. Церковь была открыта; навстречу им вышел маленький старичок в длинном пальто с собачьим воротником.

Кокушка видел, как князь ему сказал что-то, и старичок, согнувшись, рысцою побежал через двор, по густо выпавшему и хрустевшему снегу. Князь и Кокушка вошли в пустую, холодную, несколько мрачную церковь.

— Хо-хо-хороша встреча! — обиженно и грустно проговорил Кокушка. — На шамых бедных швадьбах и то бывают певчие!

— А зато посмотри, какое освещение! — сказал князь, показывая ему иконостас.

Кокушка взглянул, свечей зажжено было много, и он несколько успокоился.

Вот стукнули двери — это приехала княжна со свидетелями. Она опиралась на руку Зацепина. Жених взглянул на нее и так и замер.

«В шляпке, вся в черном — что же это такое? — подумал он. — Невеста без флердоранжев, без вуали, не в белом платье!..»

Он соглашался на все, примирялся со всем, но с этим примириться не мог. Он подошел к князю и отчаянным, но решительным шепотом объявил ему:

— Яш че-черной венчатьша не стану!

— Да ты взгляни хорошенько!

Зацепин снял длинную ротонду княжны. Колым-Бадаев открыл картонку — княжна превратилась в настоящую невесту с флердоранжами, вуалем, в белом платье.

Жених просиял, отошел в сторону, вытянулся и принял самый горделивый, важный вид. Если бы не чересчур уже круто завитые волосы и не странные глаза, он сошел бы за очень исправного жениха. Несмотря на слишком короткую фигуру, в нем была известная доля представительности, черты его лица, особенно в профиль, были красивы.

Появился священник с причтом. Кокушка не изменял своей торжественной позы. Пристально взглянув на него, а потом на дочь, князь должен был убедиться, что все обстоит благополучно.

Теперь единственная вещь смущала жениха — а вдруг как не будет розового атласа им под ноги? Розовый атлас оказался. Он сам видел, как причетник принес его. Тогда он совсем успокоился, по временам только немножко обдергивался и искоса поглядывал на «Ле-Леночку».

Но она на него не смотрела. Она глядела прямо перед собою своими большими черными, широко раскрытыми глазами. Ее короткая верхняя губка с усиками по временам вздрагивала. Она была очень хороша, и Кокушка начинал чувствовать себя на седьмом небе. Он ждал той минуты, когда при всех ее поцелует.

«Во-во-вот, — думал он, — шмеялишь вше, го-го вори-ли, что у меня жена будет штарая баба, а на вот какая крашавица — меня не проведешь — дудки!»

Взошли на клирос и расписались в церковных книгах. Все обошлось в глубочайшей тишине и полном спокойствии.

Наконец из алтаря показался священник, пожилой, бледнолицый человек с коротко обстриженной бородою, глядевший совсем безучастно и каждым своим движением показывавший, что ему ни до кого нет дела, что он, собственно, никого даже и не видит.

Вот уже аналой поставлен посреди церкви, зажжены свечи, разостлан розовый атлас.

Кокушка вытянулся, выпятил вперед грудь, мерным церемониальным шагом подошел к невесте и стал рядом с нею. Началось венчание. Княжна, все так же не мигая, смотрела перед собою, и если бы не дрожавшая в ее руке и оплывавшая свечка, если бы не нервное дыхание ее высокой груди, можно было почесть ее за статую, так она была бледна, так неподвижна.

Кокушка, все больше и больше выпячивая вперед грудь, следил за тем, чтобы его свечка не оплывала, был поглощен желанием непременно первому стать на розовой атлас. Затем он вдруг вспомнил о дырке на своей перчатке и то и дело старался скрывать ее. Он бойко и громко проговорил вслед за священником все, что ему сказать следовало. Слов княжны нельзя было расслышать, у нее только беззвучно шевелились губы.