У Хемнолини дрогнули губы, она едва сдерживала слезы.

— Оставьте, незачем отбирать их… — проговорила она и, поспешно поднявшись, ушла в спальню. Там она бросила книги прямо на пол.

После ее ухода настроение Ромеша испортилось окончательно. Окхой же, посмеиваясь про себя, участливо спросил:

— Вы, кажется, не совсем здоровы, Ромеш-бабу?

Ромеш пробормотал в ответ что-то весьма невразумительное.

При одном воспоминании о здоровье Оннода-бабу сразу оживился.

— Вот, вот, и я сказал то же самое, стоило мне только взглянуть на него.

— Такие люди, как Ромеш, пренебрегают заботой о здоровье, — лукаво сощурившись, продолжал Окхой. — Ведь они живут одним интеллектом и считают, что глупо обращать внимание на такой пустяк, как несварение желудка.

Оннода-бабу, приняв это заявление всерьез, стал пространно доказывать, что заботиться о пищеварении надлежит всем, даже философам.

У Ромеша было такое ощущение, словно его поджаривают на медленном огне.

— Послушайте моего совета, Ромеш, — закончил свою речь Окхой, — примите пилюлю Онноды-бабу и отправляйтесь-ка пораньше спать.

— Я уйду, как только поговорю с Оннодой-бабу.

— Так бы давно и сказали! — воскликнул Окхой, вставая. — С Ромешем всегда так. Он что-то скрывает, а когда подходящее время уже упущено, вдруг спохватывается и начинает волноваться.

С этими словами Окхой ушел, а Ромеш, пристально глядя на кончики своих ботинок, заговорил:

— Оннода-бабу, вы принимали меня как родного, и я даже не могу выразить, как я вам благодарен за это.

— Ну и прекрасно! Ты же друг нашего Джогена, разве я мог относиться к тебе иначе?

Вступление было сделано, но Ромеш никак не мог решиться начать объяснение. Чтобы помочь ему, Оннода-бабу заметил:

— Право же, Ромеш, мы сами очень счастливы, что принимаем у себя в доме, как сына, такого достойного юношу.

Однако и после этого Ромеш не смог обрести дар речи.

— Ты, наверно, обратил внимание, что люди много сплетничают на твой счет, — продолжал Оннода-бабу. — Они считают, что для Хемнолини уже настало время думать о замужестве, и теперь ей надо быть особенно осторожной в выборе знакомств. Но я всегда отвечаю им, что вполне доверяю Ромешу и уверен, что он никогда не захочет очернить нас в глазах общества.

— Вы меня хорошо знаете, Оннода-бабу, — проговорил, наконец, Ромеш, — и если считаете достойным Хемнолини, то…

— Не продолжай. Я так и думал. Если бы не печальное событие в твоей семье, можно было бы уже давно назначить день свадьбы. Но имей в виду, дорогой мой, не следует откладывать это дело надолго; ходят всякие сплетни, и чем скорее мы положим конец им, тем лучше. Как ты полагаешь?

— Когда вам будет только угодно. Но главное, надо узнать мнение вашей дочери.

— Верно, но я-то хорошо знаю, что ее мнение совпадает с твоим. Завтра утром мы все решим окончательно.

— Теперь разрешите мне уйти, я и так слишком долго задержал вас.

— Подожди минутку. По-моему, хорошо было бы устроить вашу свадьбу еще до отъезда в Джобболпур.

— Да… но ведь до него слишком мало времени!

— Примерно десять дней. Если ваша свадьба состоится в следующее воскресенье, на сборы останется дня три. Видишь ли, Ромеш, я бы не стал так торопить тебя, но надо же мне и о своем здоровье подумать.

Ромеш согласился и, проглотив еще одну пилюлю Онноды-бабу, отправился домой.

Приближались школьные каникулы.

Ромеш заранее условился с начальницей пансиона, что Комола останется в школе и на праздники.

На следующий день, шагая рано утром по тихой улице к главной площади города, Ромеш решил, что сразу после свадьбы он расскажет Хемнолини все о Комоле, а затем, выбрав подходящий момент, объяснится и с Комолой.

Таким образом будет достигнуто полное взаимопонимание, Комола станет подругой Хемнолини, и они спокойно и счастливо заживут все вместе.

Он понимал, что относительно Комолы неизбежно пойдут всякие толки, и поэтому решил не оставаться в Калькутте, а сразу же после свадьбы уехать в Хаджарибаг и заняться там адвокатской практикой.