Но стоило Нолинакхе заговорить о матери, как Хемнолини стала смотреть на него с уважением. Ее трогало то, что при одном только упоминании о ней лицо юноши озарялось светом глубокой и чистой любви. Ей хотелось еще поговорить с Нолинакхой о его матери, но она стеснялась.

— Вот как! — поспешил откликнуться Оннода-бабу на объяснение Нолинакхи. — Знай я это раньше, я никогда не стал бы предлагать вам чаю. Извините меня, пожалуйста!

— Зачем же из-за того, что я не пью чаю, лишать меня той любезности, с которой вы предложили мне его, — слегка улыбнувшись, ответил Нолинакха.

Когда Нолинакха ушел, Хемнолини с отцом поднялись в гостиную. Девушка стала читать ему статьи из бенгальского журнала, но вскоре отец уснул. С некоторых пор такие приступы слабости стали для него обычными.

За короткое время знакомство Нолинакхи с Оннодой-бабу и его дочерью выросло в настоящую дружбу. Сначала Хемнолини думала, что с Нолинакхой можно говорить только о вопросах сугубо отвлеченного характера, она и не предполагала, что с ним, как с обыкновенным человеком, можно беседовать на житейские темы. И все-таки среди шуток и веселых разговоров он всегда сохранял какой-то отсутствующий вид.

Однажды, когда Нолинакха беседовал с Оннодой-бабу и Хемнолини, в комнату вошел Джоген и возбужденно заговорил:

— Ты знаешь, отец, члены «Брахмо Самадж» стали теперь называть нас учениками Нолинакхи-бабу. Из-за этого я сегодня поссорился с Порешем.

— Но я не вижу в этом для нас ничего обидного, — слегка улыбнувшись, заметил Оннода-бабу. — Я чувствовал бы стыд, если бы состоял в обществе, где нет ни одного ученика, а есть только учителя. Там из-за шума желающих поучать невозможно было бы чему-нибудь научиться.

— И я присоединяюсь к вам, Оннода-бабу, — поддержал его Нолинакха. — Давайте создадим общество учеников и будем отыскивать, где есть возможность получить знания.

— Довольно, тут нет ничего смешного, — нетерпеливо сказал Джогендро. — Никто не может стать вашим другом или родственником, Нолин-бабу, без того, чтобы его не обозвали вашим учеником. От такого прозвища шуткой не отделаешься. Перестаньте заниматься подобными вещами.

— Объясните, что вы имеете в виду? — спросил Нолинакха.

— Я же слышал, что вы дышите через ноздри согласно системе йогов, созерцаете солнце в час восхода, не садитесь за пищу, пока не выполните различных обрядов, и благодаря всему этому бы, как говорят в обществе, «выпали из ножен».

Стыдясь за резкую выходку брата, Хемнолини низко опустила голову. Нолинакха же улыбнулся:

— Конечно, потерять свои ножны считается в обществе преступлением. Но идет ли речь о мече, или о человеке, разве он целиком находится в ножнах? Та часть, которая вынуждена оставаться в ножнах, у всех мечей одинакова, — только рукоятка разукрашена в соответствии с желанием и искусством мастера. Ведь не станете же вы отрицать, что вне ножен человеческого общества должно остаться место для проявления индивидуальных особенностей каждого. Но меня удивляет, как могут люди видеть и обсуждать те безобидные вещи, которые я совершаю дома втайне от всех?

— Да разве вам не известно, Нолин-бабу, что принявшие на свои плечи бремя ответственности за мировой прогресс считают одной из своих первейших обязанностей выяснять, что делается в чужих домах; они обладают даже способностью сами пополнять недостающие сведения. Без этого прекратилось бы совершенствование мира. Кроме того, Нолин-бабу, если вы делаете что-либо такое, что не свойственно остальным, то, как ни скрывай этого, все равно заметят, в то время как на обычные занятия никто и внимания не обратит. Вот вам пример: ваши упражнения на крыше заметила Хем и рассказала об этом отцу, хотя она и не брала на себя заботу о вашем воспитании.

Хемнолини вспыхнула от негодования и уже собиралась что-то сказать, когда Нолинакха остановил ее:

— Вам нечего стыдиться. Если вы, выходя на крышу подышать воздухом, видите, как я совершаю утренние молитвы, то вы в этом ничуть не виноваты. Нечего стыдиться того, что у вас есть глаза, все мы повинны в том же.

— К тому же, — заметил Оннода-бабу, — Хем мне не высказывала ни малейшего недовольства по поводу ваших занятий, — а напротив, с уважением расспрашивала меня о совершаемых вами обрядах.

— Я этого совершенно не понимаю! — воскликнул Джогендро. — Я не испытываю никакого неудобства от простой жизни с ее обычными нормами поведения и не считаю, что выполнение каких-то тайных ритуалов дает особое преимущество, — скорее наоборот, от этого человек теряет душевное равновесие и делается ограниченным. Но, пожалуйста, не сердитесь на меня за эти слова, ведь я обыкновенный человек и на земле занимаю одно из самых скромных мест. Достичь тех, кто восседает наверху, я не могу иначе, чем запуская в них камнями. Таких, как я, бесчисленное множество, поэтому если вы вознеслись на небывалую высоту, то непременно станете мишенью.