— Нет, мой мальчик, — ответила Хемонкори. — Я не покину Бенарес, если даже это продлит на несколько дней мою жизнь. А ты, дорогая, все еще стоишь за дверью? — обратилась она к Комоле. — Иди, иди спать. Нельзя же бодрствовать всю ночь. Я проболею долго, успеешь еще поухаживать за мной. Что с тобой станет, если ты не будешь спать ночами? Ступай и ты, Нолин, к себе в комнату.

После ухода Нолинакхи Комола села на постель к Хемонкори и принялась растирать ей ноги.

— Вероятно, в одном из своих рождений [58] ты была моей матерью. Иначе ты бы так обо мне не заботилась. Знаешь, у меня вошло в обычай не позволять никому чужому ухаживать за мной. Но твое прикосновение действует на меня успокоительно. Странно, но мне кажется, что я давно уже знаю тебя, и потому не могу считать чужой. А теперь отправляйся спать и ни о чем не беспокойся. Нолин будет в соседней комнате. Когда я больна, он никому не разрешает смотреть за мной — все делает сам. Тысячу раз я спорила с ним, ню разве его уломаешь! Нолин обладает благодарной способностью: он может просидеть всю ночь без сна, и это на нем нисколько не отражается. Вероятно потому, что ничто не в состоянии вывести его из себя. Я же совсем другая. Ты, девочка, в душе, наверно, смеешься надо мной: опять она завела разговор о своем Нолине и теперь уже не скоро кончит. Но так всегда бывает, когда у матери единственный сын. А такой, как у меня, есть не у каждой! Сказать по правде, я порой думаю, что Нолин относится ко мне, как отец. Не знаю, чем отплатить за всю его доброту! Опять я говорю о Нолине! Нет, нет, так нельзя, хватит на сегодня… Ты иди… Если ты останешься со мной, я не смогу заснуть. Старики всегда так. Если с ними кто-нибудь рядом, никак не могут удержаться, чтобы не поболтать.

На следующий день все заботы по хозяйству Комола взяла на себя.

Отгородив часть восточной веранды, Нолинакха отделал ее мрамором, и у него получилось что-то вроде кабинета. Там всю вторую половину дня он обычно предавался размышлениям.

Войдя после купанья утром в свой кабинет, Нолинакха не узнал его. Комната была чисто выметена и прибрана; бронзовая курильница для благовоний блестела, словно золотая; пыль на полках вытерта, а книги и брошюры расставлены по порядку. Вид заботливо убранной комнаты, которая сверкала чистотой в льющихся через открытую дверь лучах утреннего солнца, наполнил душу Нолинакхи радостной теплотой.

Рано утром Комола сходила на берег Ганга и принесла к постели Хемонкори кувшин, полный священной воды.

— Ты одна ходила на Ганг! — воскликнула Хемонкори, увидев свежевымытое лицо Комолы. — А я проснулась и думаю, с кем бы мне послать тебя купаться, ведь сама я больна. Ты такая молоденькая, и идти одной…

— Мать, один из слуг моего дяди соскучился по мне и вчера вечером пришел меня навестить. С ним я и ходила, — перебила ее Комола.

— Видно, твоя тетя о тебе беспокоится. Ну что ж, хорошо, пусть этот слуга останется у нас. Он, будет помогать тебе по хозяйству. Где же он? Позови его сюда.

Комола привела Умеша, и он низко поклонился старой женщине.

— Как тебя зовут? — спросила Хемонкори.

Без всякой видимой причины лицо Умеша расплылось в улыбке.

— Умеш, — ответил он.

Хемонкори тоже рассмеялась.

— Кто это подарил тебе такое красивое дхоти?

— Мать подарила, — указал Умеш на Комолу.

— А я думала, Умеш получил его в подарок от своей тещи, — пошутила Хемонкори, взглянув на девушку.

Так Умеш снискал любовь Хемонкори и остался жить у нее в доме.

С помощью мальчика Комола быстро управилась со всей дневной работой, а затем направилась в спальню Нолинакхи. Она подмела и убрала ее, а постель вынесла на солнце. В углу валялась грязная одежда доктора. Комола выстирала ее, высушила и, выгладив, повесила на вешалку. Все находившиеся в комнате вещи она несколько раз перетерла тряпкой, хотя они и без этого были чистые. У изголовья кровати стоял платяной шкаф. Открыв его, Комола увидела, что он пуст, лишь на нижней полке лежала пара деревянных сандалий. Девушка взяла их в руки и прижалась к ним лицом. Потом, держа их у груди словно маленького ребенка, она краем сари стерла с них пыль.

Днем, когда Комола сидела у Хемонкори, растирая ее больные ноги, в комнату с букетом цветов в руках вошла Хемнолини и низко поклонилась Хемонкори.

— Иди сюда, Хем. Садись, — сказала Хемонкори, приподнимаясь с постели. — Как здоровье Онноды-бабу?

— Вчера он не зашел к вам, потому что был болен, — отвечала Хемнолини. — Но сегодня ему лучше.

— Взгляни на нее, дорогая, — сказала Хемонкори, указывая на Комолу. — Моя мать умерла, когда я была маленькой, но теперь она снова вернулась ко мне — я встретила ее вчера на дороге. Имя моей матери было Харибхабани, а сейчас ее зовут Харидаси. Скажи, Хем, видела ли ты когда-нибудь такую красавицу?

Комола потупилась от смущения, но постепенно овладела собой.

— Как вы себя чувствуете? — обратилась Хемнолини к старой женщине.

— Я, знаешь, в таком возрасте, когда лучше об этом не спрашивать. Если еще жива сегодня — и то хорошо. Мне осталось недолго обманывать время. И все же я рада, что тебя беспокоит мое здоровье. Давно я хочу поговорить с тобой, и все не было удобного случая. Вчера ночью во время приступа лихорадки я решила, что откладывать больше нельзя. Когда я была молоденькой девушкой, то сгорала от стыда, если кто-нибудь заговаривал со мной о замужестве, но современные девушки на нас непохожи. Вы образованны, совершенна самостоятельны, и с вами можно говорить прямо. Так вот я и хочу поговорить с тобой без обиняков, тебе нечего меня стесняться. Скажи мне, милая, говорил тебе отец о нашем разговоре?