– А теперь? – тихо спросила я.

Впервые я увидела, что Эван немного разволновался.

– Теперь меня это успокаивает, – признался он и пожал плечами, как будто ему неловко. – Хоть какое-то дело.

– Как личная гигиена.

– К тому же я плохо сплю по ночам, – продолжал Эван, не глядя на меня; впрочем, он вообще ни на что не смотрел. – Время сна сдвинулось, я перестал с этим бороться и теперь сплю днем. Ну, или пытаюсь. На самом деле я сплю два-три часа в сутки.

– Ты, наверное, здорово вымотался.

Эван наконец посмотрел в мою сторону, и я увидела в его глазах грусть и что-то похожее на отчаяние.

– Нет, хуже всего то, что я совсем не чувствую усталости, – тихо сказал он.

Мне все не давала покоя его привычка исчезать по ночам, поэтому однажды я решила проследить. Плохая идея. – Я потеряла Эвана через десять минут, испугалась, что потеряюсь сама, повернула обратно и столкнулась с ним нос к носу.

Эван не разозлился, не стал обвинять меня в недоверии. – Он просто сказал:

– Ты не должна быть здесь, Кэсси.

И повел обратно в дом.

Чтобы мы могли топить камин и зажигать пару ламп, Эван завесил окна в большой комнате на первом этаже тяжелыми одеялами. Правда, я не думаю, что поверил в мою гипотезу насчет глушителей и забеспокоился о нашей безопасности; скорее всего, его заботило состояние моей психики. В этой комнате я ждала, когда он вернется с очередной вылазки, спала на большом кожаном диване или читала дамский роман из коллекции его матери. Что ни обложка, то мускулистый полуобнаженный мужчина и женщина в бальном платье на грани обморока. Около трех утра Эван возвращался, мы подкидывали дрова в камин и заводили разговор.

Эван не любит много говорить о своей семье (когда я спросила о литературных пристрастиях его мамы, он пожал плечами и ответил, что она просто любила читать). Если разговор заходит о чем-то слишком уж личном, Эван переводит тему на меня. Больше всего его интересует Сэмми: например, как я собираюсь выполнить данное ему обещание. Поскольку у меня нет никакого плана, разговор на эту тему всегда заканчивается плохо. Я «плыву», Эван давит и требует подробностей. Я защищаюсь, он настаивает. Под конец я злюсь, и он затыкается.

– Расскажи мне все еще раз по пунктам, – просит он как-то ночью, после того как мы разговаривали целый час. – Ты не знаешь, что они из себя представляют, но знаешь, что они хорошо вооружены и имеют доступ к инопланетному оружию. Ты не знаешь, куда они увезли твоего брата, но собираешься идти туда, чтобы его спасти. Ты не знаешь, как его вытащить после того, как туда попадешь, но…

– К чему все это? – спрашиваю я. – Ты пытаешься помочь или хочешь, чтобы я почувствовала себя дурой?

Мы сидим на пушистом ковре напротив камина: его винтовка с одной стороны, мой «люгер» с другой и мы посередине.

Эван поднимает руки, как будто сдается:

– Просто пытаюсь понять.

– Вернусь в лагерь беженцев, начну поиски оттуда, – говорю в тысячный раз.

Кажется, я знаю, почему Эван задает мне одни и те же вопросы, но он такой упертый, просто сладу нет. Он, конечно, может то же самое сказать обо мне. Как это часто бывает с планами, мой – скорее цель, чем план.

– А если не возьмешь след? – спрашивает Эван.

– Не сдамся, пока не возьму.

Он кивает, и я понимаю, что это значит:

«Я киваю, но не потому, что ты говоришь разумные вещи. Я киваю, потому что считаю тебя непробиваемой дурой и не хочу, чтобы ты прикончила меня костылем, который я сделал собственными руками».

Поэтому я говорю:

– Я не абсолютная тупица. Ты бы для Вэл тоже на все пошел.

На это ему нечего ответить. Он обхватывает руками колени и смотрит на огонь в камине.

– Считаешь, что я зря трачу время, – нападаю я на его безупречный профиль. – Думаешь, Сэмми уже нет в живых.

– Как я могу это знать, Кэсси?

– Я не говорю, что ты знаешь, я говорю, что ты так думаешь.

– Какая разница, что я думаю?

– Никакой, поэтому заткнись.

– Я ничего и не говорил. Это ты сказала…

– Просто ничего не говори!

– Я и не говорю.

– Только что сказал.

– Больше не буду.

– Но ты не молчишь. Ты говоришь, что больше не будешь, и продолжаешь говорить.

Эван открывает рот, чтобы что-то сказать, потом закрывает так плотно, что я слышу, как клацнули зубы.

– Я проголодалась.