Евгений, едва различимый в темноте, шевельнулся, щелкнул выключателем. В изголовье кровати зажглось хрустальное бра. Стефания прикрыла глаза рукой от яркого света, посмотрела на него сквозь пальцы. Все такой же тонкий и гибкий, сидит, подобравшись, обхватив длинными руками собственное колено, уткнувшись в него острым подбородком, — лесной фавн на отдыхе. Только волосы наполовину седые. Взгляд ее, опустившись ниже, словно споткнулся о темный шрам на левой стороне грудной клетки.

И все ее существо наполнилось вдруг тупой, выматывающей, разрывающей нутро болью. Светлана потянулась к нему, ткнулась лбом в грудь и прошептала почти беззвучно:

— Прости…

— За что? — он сжал руками ее покорную покаянную голову.

— Понимаешь, — заговорила она быстро, не поднимая глаз, — моя беда в том, что я всегда необыкновенно много лгала. С самого детства. И в конце концов разучилась отличать правду от вымысла. И если вдруг так случалось, что мое вранье принимали за чистую монету, я, словно в отместку, принималась выламываться еще изощреннее. Меня называли зазнавшейся выскочкой, хладнокровной интриганкой, избалованной звездулькой — без чувств, без привязанностей, а я соглашалась и изо всех сил старалась оправдать свою репутацию. И в конце концов мне поверили уже все, даже самые близкие, даже ты. Я запуталась, чудовищно запуталась тогда.

— Знаешь, — вторил он ей, — я и тогда, и потом все время ломал голову, куда все исчезло. Ведь было же чистое, настоящее, самое важное в жизни. Как мы ухитрились все это истрепать, изгадить, превратить во что-то неловкое, гнетущее, постыдное. Ведь когда-то мы верили друг другу… друг другу, а не тому, что болтают люди. Нам никто был не нужен, мы хотели удрать на край света и жить там вдвоем. Мы плевали на условности, на разные отравляющие жизнь бытовые мелочи, а с годами они стали расти, становиться все важнее и в конце концов вытеснили все остальное….

Она приподнялась и прижалась горячими губами к его виску, невесело рассмеялась:

— Мы с тобой сейчас, как пережившие кораблекрушение. Сидим на обломках и сетуем, как все было прекрасно и как безвозвратно рухнуло.

Он вдруг выпрямился, помотал головой, в глазах его зажглись озорные искры:

— А давай попробуем начать все сначала? Давай? Как будто мы сейчас с тобою вместе впервые. Помнишь, ты лежала вот так же. Только голову чуть поверни. Ага, правильно. Здесь, правда, нет соломы, ну ничего, сойдет, — он потянул на себя светло-желтое атласное покрывало, накрыл им лодыжки Светланы. — Так… Ты лежала, закрыв глаза. А я… Что же я сделал?.. Ах, да!

Он потянулся к столику, схватил бумажную салфетку, обернулся, чуть склонил голову к плечу, не отрывая глаз от распростертой рядом любимой женщины.

— Стой! Не двигайся! Я хочу нарисовать тебя! — медленно сказал он, извлекая откуда-то из глубины памяти давно забытые слова.

— Ну уж нет, — рассмеялась она, отбрасывая покрывало и приподнимаясь на кровати. — Хватит с меня! Я помню, в доме житья не было от моих портретов. В каждой комнате, на каждой стене по десятку. Не спрячешься!

— Не обольщайся, я тебя рисую не ради твоих прекрасных глаз, — поддержал он шутливый тон. — Просто ты хорошо на меня действуешь. С творческой точки зрения.

— Как странно ты это сказал, — протянула она. — «Рисую»… В настоящем времени.

— Я и должен так говорить, — пояснил он, откидываясь на подушку рядом с ней. — Этих лет не было. Совсем не было, понимаешь! Мы на твоей старой даче, на чердаке. Дождь кончился, скоро выйдет солнце, и мы пойдем во двор пить чай под яблоней.

— Не выйдет, — покачала головой Стефания. — Знаешь, где-то я читала, что хотеть начать жизнь сначала — это желать смерти собственным детям. Вычеркнуть из своей жизни Эда…

— Да, верно, — кивнул Евгений. — Но знаешь что, мы можем постараться представить себе, что это наш с тобой сын. Помнишь, мы же всегда мечтали…

Светлана быстро взглянула на него, в ее темных глазах блестело что-то странное, то ли затаенная боль, то ли горькая насмешка.

— Особенно стараться не придется.

…

Дорогая, милая девушка, замечательная Наташенька, приветливое круглое личико!

Теперь, спустя эти тяжкие для нас обеих месяцы, могу выразить тебе свою бесконечную признательность. Прежде я жила свободно, аки бабочка, перемахивая с цветка на цветок. О будущем не задумывалась. Мне было легко и радостно в парении. Я была счастлива и любима. Про ненависть, коварную, первозданную и исступленную, читала только в книжках. Все казалось мне радостью, я так любила и окружающих, и своего мужа, и темные ночи, и золотистые рассветы.

Спасибо тебе, моя вернейшая, сердечнейшая подруга, только благодаря тебе я узнала, что способна на такие сильные чувства. Именно благодаря тебе я впервые страстно захотела кому-то причинить боль. Физическую боль, невыносимую. Ох, душенька моя, если бы ты интересовалась статистикой и прилично умела читать, то выяснила бы, сколько же нас, бедолаг, томится за решеткой, нас, безвинных, просто не сумевших справиться с таким страстным чувством — чувством к новой жене мужа.