Спросил ласково, с чуть заметной усмешкой:

– Пошто, Сима, прутья ломаешь?

– А как же, мятелки вязать, Сережа… С молитвенных камушков снег смятать…

Плужников и Аня отлетали сквозь голубые светящиеся стволы.

Приблизились к соседней поляне, где на лавках сидели известные на Руси воины и полководцы, все в домашней одежде, в вольных, навыпуск, рубахах, чтобы тело отдыхало от кольчуг и доспехов, от тесных мундиров и ременных поясов.

Маршал Жуков указывал Дмитрию Донскому на волнистый, покрывший поляну снег, из-под которого выглядывал засохший цветочек ромашки:

– Хорошо, нынче снегу много… Так бы всю зиму… Тогда и рожь уродится…

– Надо возы готовить… – ответил задумчиво Дмитрий Донской, глядя на засохший цветочек.

Перелетев розовую вершину березы с птичьим, полным снега гнездом, Плужников и Аня увидали, как на длинном бревне, сбросив с него нападавший снег, уселись философы, мудрецы и писатели. Старец Филофей сосал черную корочку хлеба. Николай Федоров нюхал снежок, который благоухал как прохладный сочный арбуз. Над поляной пролетела высокая сойка, складывая и распуская лазурные крылья. Лев Толстой проследил полет птицы.

Задумчиво сказал сидящему рядом Достоевскому:

– Сойка – это летающая незабудка…

Рядом, за березами, было шумно и весело. Молодогвардейцы играли в снежки, хватали сочный, синеватый снег, лепили комки, запускали друг в друга.

Сережка Тюленев, сдвинув кепку козырьком назад, крикнул:

– В кого попадет, тому и водить!

Любка Шевцова, в голубом крепдешиновом платье, румяная, озорная, пустила снежок в Олега Кошевого.

Снежок ударил ему в аккуратный пиджак, и Олег, счищая с груди снежную метину, смущенно произнес:

– Значит, мне водить…

Тут же, с краю, генерал Карбышев лепил снеговик. Три снежных шара, большой, поменьше и маленький, стояли один на другом. Темнели жухлой травой промятые шарами дорожки. Генерал вставил снеговику вместо глаз два золотых желудя, на плечи прилепил два красных кленовых листа, и они смотрелись как генеральские шпалы. Карбышев, отойдя на шаг, осматривал свое изделие внимательно и серьезно.

По соседству, на белой полянке, стояли Александр Матросов и Евгений Родионов.

Евгений держал на ладони серебряную цепочку с крестиком, что подарила ему перед самой Чеченской войной мама, Любовь Васильевна, говорил Александру:

– Больно тонка цепочка. Боюсь, как бы не порвалась…

Матросов серьезно рассматривал цепочку и крестик, отвечал:

– А я бы крест на бечевке носил… Как-то, знаешь, надежнее…

Плужников и Аня вознеслись над бескрайними березняками, среди которых, словно озера, сквозили поляны. От них подымались сияющие столпы света, и на каждой райской поляне пребывали святые и праведники, водили хороводы в алых сарафанах и красных рубахах, ступали крестными ходами, поблескивая крестами и окованными в медь священными книгами.

Они опустились на поляну, в драгоценный серебряный свет, увидели на снегу двух гуляющих ангелов. Оба были высоки, златокудры, с плеч спускались долгополые хитоны, алый и золотой.

Сквозь прорези на спине свешивались почти до земли розоватые крылья с уложенными крупными перьями. У того, что носил алый хитон, крыло казалось поврежденным, было перетянуто линялой голубой перевязью, в которой Аня узнала лоскуток своего девичьего платка.

Ангелы медленно шли, негромко беседуя, тот, что был с перевязью, сказал другому:

– Пока он не должен об этом знать… Время придет, узнает…

– Каждый узнает об этом в свой час, – согласился второй.

Они прошли несколько шагов, разбежались, раскрыли за спиной сильные крылья и полетели над поляной как журавли, вытянув сжатые ноги, сильно и плавно взмахивая. Пролетели над белизной, алый и золотой, и скрылись за вершинами. Плужников и Аня прошли по снегу, видя отпечатки их босых ног, росчерк маховых перьев, ударивших снежный покров.

Они миновали березняк и вышли в чистое поле. В небе драгоценно, морозно, образуя разноцветные дышащие россыпи, сверкали звезды. Снежная дорога, натертая полозьями, блестела. Они замерзли. Увидели распряженные сани с опущенными оглоблями. В санях было накидано сухое душистое сено, был брошен курчавый овчинный полушубок. На деревянном задке синели два нарисованных льва.

– Ложись, – сказал он, отворачивая тяжелую кудрявую полу. – Я рядом… Так будет тепло…

Они улеглись в душистое сено, в котором темнели головки клевера, усохшие соцветья горошка. Он укрыл ее тулупом, и они лежали рядом, выглядывая из-под овчины. Над их лицами блистали, переливались, становились то голубыми, то розовыми, бессчетные алмазные звезды.

– Я хотела тебя спросить, почему в Раю столько берез?

– Это Русский Рай. Береза – райское дерево…

– Ты слышал, как святой угодник пел ту самую песню, которой я тебя воскресила?