– У меня есть точные сведения, что Ельцин будет стрелять!.. Ты поведешь народ на пулеметы!.. Будет столько крови, что резиновые сапоги не помогут!.. Народ проклянет тебя, как попа Гапона!.. Преступно выводить женщин, стариков и детей на пулеметы!..

– Преступно делать то, что делаешь ты! Тебя проклянут, не меня! Обвинят в сговоре с Ельциным, с Черной Мордой!.. Народ уже поговаривает, что днем ты на митинге, а ночью мчишься на дачу к Черной Морде, отчитываешься о проделанном!.. Мы ждали этих дней, как ждут урожай! Готовили народ!.. Теперь, когда восстание созрело и народ идет на баррикады, ты хочешь повернуть его вспять, загнать обратно в коммуналки, в бараки, в стойло!..

– Это дешевый, смешной романтизм!.. Мы имеем дело с мощной, хорошо оснащенной организацией врага, которая опирается на американские деньги, американских аналитиков, американские штабы и разведки! За нашим кризисом следят тысячи классных спецов, которые просчитывают каждый наш шаг, каждую ошибку и промах и готовят нам могилу!.. Противостоять такой организации может только организация!.. Есть она у тебя? Есть у тебя аналитики, ученые, философы, специалисты по политическим технологиям?.. Или только взвинченные старушки да разболтанный грузовик с колоколами?

– Эти взвинченные старушки, разгневанные безработные, гремящие в колокола, – это и есть народ!.. Они, а не аналитики делают революцию!.. Ты рассуждаешь, как партийный бюрократ, презирающий народ!.. Именно вы, партийные бюрократы, отдали власть буржуазии, предали Советский Союз!.. Вы привели предателя в Кремль!.. Теперь, в час народного восстания, вы снова трусите, прячетесь от народа!

– Я хочу сохранить остатки партии для будущей борьбы!.. Хочу сохранить партийные кадры, патриотическую интеллигенцию от репрессий!.. Будут стрелять!.. Будут аресты и убийства в подворотнях!.. Будут запреты политических движений и партий!.. Я обязан сохранить потенциал для будущего сопротивления!.. Не позволю, чтобы ты в своей истерике спровоцировал бойню с последующей фашистской диктатурой и многолетней реакцией!.. Я обращусь к народу, чтобы он не выводил на пулеметы жен и детей!.. Если ты продолжишь подстрекательство, я открыто назову тебя провокатором и попом Гапоном!..

– А я назову тебя предателем народа!.. Назову тебя трусом, потому что ты и есть трус!.. Народ впервые за эти подлые годы ощущает себя свободным, берется за дубину, а ты подходишь сзади и режешь ему поджилки!.. Презираю тебя!..

Они говорили жарко, громко, так что Белосельцев сквозь речи ораторов и рев толпы слышал каждое слово.

Белосельцев чувствовал, что оба они несвободны. Оба зависят от внешних, воздействующих на них обстоятельств. Оба были правы. И оба не правы. Он, Белосельцев, не мог решить, чья правда глубже и чище. Ему хотелось проскользнуть между этих двух правд, поймать глазами солнечный луч, падающий сквозь помост, и по этому лучу полететь вверх, сквозь грязные затоптанные доски, на которых скопились гневные крикливые люди, ввысь, над площадью, где сошлись готовые сражаться два войска – черная, накаленная гневом толпа и ряды безмолвных солдат с металлической рябью щитов. Вверх по лучу, вдоль каменной стены министерства, колючего шпиля с антеннами, в ветреное московское небо, над огромным городом, похожим с высоты своими кругами и кольцами на срез окаменелого дерева, где в сердцевине золотые точки соборов, а в крохотной, едва заметной глазу ячейке, – его Катя. Выхватить ее из каменного омертвелого города и вместе с ней сквозь синие московские тучи – в пустоту, в чистоту, к ослепительному свету, золотому лику, в чьих устах и глазах вечная Правда.

Но только не теперь, не сейчас. Теперь он стоял, прижавшись к ржавым мокрым конструкциям, сверху сыпалась грязь и труха от тяжкого топота, и два человека, два вождя, ненавидя друг друга, обменивались беспощадными упреками.

– Я предупредил тебя! – сказал Генсек. – Сегодня я выступлю по телевидению, расскажу народу о готовящемся кровопролитии!.. Учти, если оно случится, кровь людей будет на тебе!

– Кровь будет на тебе! – ответил Трибун. – В час восстания, когда нужен каждый штык, каждый кулак, ты за спиной восставших идешь к врагу, на его телевидение, сеешь панику, раскалываешь наши ряды!.. Так поступают предатели!..

– Маньяк! – сказал Генсек. Он повернулся и пошел прочь от помоста, по Арбату, среди его фонарей, витрин, разноцветных фасадов. Смешался с нарядной толпой.

– Предатель! – бросил ему вслед Трибун. Маленький, злой, с белыми желваками, он стал карабкаться на помост, и парень с красным бантом в петлице протянул ему сильную руку.

Белосельцев пролез под трибуной. Пробрался сквозь кольцо дружинников, сдерживающих напор толпы. Обогнул огромный, набухающий ком, запрудивший площадь. Протиснулся к министерству, на пустой гранитный пандус, откуда открывался вид на Садовую.

У гранитного портала министерства стоял ОМОН с автоматами, в шлемах, в серо-черных комбинезонах. В проездах, ведущих во внутренний двор министерства, торчали радиаторы автобусов, перемещались боевые подразделения. Спуск к Смоленскому мосту был все так же перекрыт заслоном, солдаты сомкнули щиты. Но рядом, на проезжей части, были высажены войска, формировались наступательные колонны. Толпа разрасталась, достигала своей шевелящейся кромкой склепанного из щитов кордона. Между ними еще оставался малый прогал, в котором пробегали редкие испуганные прохожие.

Дальше по Садовой, в сторону Нового Арбата, где была заморожена какая-то стройка, обнесенная жестяной изгородью, там были остановлены два троллейбуса. Люди облепили их, стали толкать на середину улицы, где уже возводилась беспорядочная баррикада.

Белосельцев все это видел, оценивал возможные перемещения, направления ударов. Чувствовал неизбежность столкновения.

Выступал Трибун. Его заливистый голос прерывался на верхней ноте, парил над толпой. Резкий кулак дергался вверх и вниз, словно он дергал веревку колокола, сопровождал свои призывы звоном набата.