– Ах, что за негодники эти варшавские дети! Ах, сорванцы! – кричала перепуганная мама, стряхивая с Франека пыль, вытирая его и успокаивая.

Но вот наступил конец и этой неприятности, и мы двинулись поперек главной аллеи к молочной.

– Господи Иисусе! Что за шлейфы у этих дам! А какая тут пыль! Просто невозможно дышать… Словно тут прогнали стадо овец, – жаловалась мама.

– Пан Болеслав, – спрашивает прелестная Зося. – А для чего эти бочки?

– Для поливки улиц.

– Ах, верно! Оттого тут в аллеях такая грязь! Пыль и грязь… Вот так сад! Да у нас и на выгоне лучше.

– А где тут сажают овощи? – прерывает мама.

– Тут не сажают овощей, – отвечаю я.

– Не сажают? А фруктовые деревья есть?

– Фруктовых деревьев тоже нет.

– Нет? Так для чего же вам этот сад?

– Это, собственно говоря… для свежего воздуха.

– Хорош свежий воздух! Нечего сказать!.. Вы тут все перемрете от такого свежего воздуха. Ах, какая вонь! Отчего это?

– О, это ничего, не обращайте внимания, пани! Мы идем сейчас по аллее, примыкающей к Крулевской улице, ну, а там немножко пахнет от водостоков.

– Ага! О-о-о!

Но вот и молочная. Мои спутники внимательно смотрят на наслаждающихся молочными продуктами варшавян. Я зову официантку.

– Чего изволите?

– Крынку простокваши и ситного хлеба, – отвечает мама.

Официантка таращит глаза.

– Мама, не стоит, – шепчет Зося, – что-то неприятно выглядит эта простокваша. У нас и прислуга не стала бы есть такую.

– Фью! – свистит Владек. – Разве это простокваша? Это сыворотка. У нас в К. простоквашу можно ножом резать.

Поняв, в чем дело, официантка исчезает.

(Я замечаю, что первоначальное восхищение Саксонским садом убавилось у почтенной мамы процентов на тридцать.)

– Пан Болеслав, – обращается она ко мне, – а детская площадка далеко отсюда? Пойдемте к этим бедняжкам…

Возле Желязной Брамы мы вторично пересекаем главную аллею и выходим к площадке, сплошь усеянной живыми человеческими телами. Дети и няньки их, сбившись, как сельди в бочке, сидят тут, лежат, спят, плачут, шьют, разговаривают – словом, делают, что кому взбредет в голову.

– О, раны Христовы! – восклицает мама. – Как? И вот тут, на этой площадке, где ни травинки, в пыли и тесноте, играют здешние дети? О, боже, боже!.. Да у нас в деревне телятам – и то лучше! Посмотри, пан Болеслав, какой крошка! У него, верно, и зубки еще не режутся, а он уже здесь. Няня! Няня! – окликает она какую-то женщину. – Почему ваш ребенок так плачет?

– А потому, милостивая пани, что нет молока в бутылочке, ему нечего сосать.

– Так ребенок из бутылки сосет! А где же его мать?

– Пани с паном гуляют в саду, только пани сама не кормит.

Моя почтенная приятельница гневно махнула рукой, и мы пошли дальше.

– Скажите, это молельня? – улыбаясь, спрашивает Владек, указывая на огромное причудливое здание в швейцарско-китайском вкусе.

– Это летний театр.

– Ага! А вот то каменное здание наверху, похожее на кофейник?

– Это резервуар для воды.

– Ага!.. А это что за овраг?

– Пруд.

– Пруд без воды? Хи-хи!.. А вон там мальчик с гусем?

– Фонтан.

– Ага! Как же вода проходит – через мальчика или через гуся?

– Через гуся.

– Ага! А этот желобок у пруда?

– Ручеек для птиц.

– Ага! Стало быть, птицы в Варшаве едят грязь?

– Нет, только пьют.

– Ага!..

В эту минуту снова появляется какой-то мальчик с голыми, по-шотландски, ногами.

– Скажите, пожалуйста, который час?

– Четверть четвертого.

– Мама, пойдем есть мороженое, – просит панна Зофья.

– Идем! Ну, веди нас, пан Болеслав, – говорит, сильно нахмурясь, мама.

Мы еще раз пересекаем главную аллею; пани зажимает нос, панна краснеет, ее кавалер разевает рот во всю ширь, Франек цепляется за руку матери, а Биби лезет под ноги своему поводырю, который кричит:

– Пан Болеслав!

Несколько человек оборачиваются, а я краснею.

– Пан Болеслав, – повторяет обладатель бархатного картуза, – разве в Варшаве и на деревья ставят заплаты из жести? Зачем?

Но я не знаю зачем и молчу, однако вижу, что белые зубы моего собеседника производят на людей, сидящих на скамьях, не меньшее впечатление, чем его темно-зеленые перчатки и упирающаяся Биби, которую он ведет на веревке.