Теперь над нашими головами зло повизгивают пули. Фашистские «МГ» захлебываются в злобной ярости. Правда, они не так уж и страшны в траншее. Но вот над самым бруствером сразу пачкой взрывается что-то непонятное—со стеклянным звоном разлетаются осколки. Мы проворно прячем головы под земляной козырек бруствера. ..

Сериков удивляется:

— Склянками фриц швыряется, что ли?

Но я и сама не знаю, что это такое. За шиворот насыпался песок. Отряхиваюсь, отплевываюсь, прочищаю пальцами уши. Оглядываюсь: ребята сержанта Забелло живы и невредимы.

— Молодец!—подбадриваю Серикова. — Так держать.

Тот не отзывается.

Я не спрашиваю, как милый Сомочкин пережил] первое боевое крещение. И так ясно. Но ведь пережил! И это самое главное. Самый первый, самый страшный момент, самый трудный для человека и командира, впервые попавшего под массированную артподготовку,— позади. Страшнее уже ничего не будег хотя кажется — нормальный человек к этому никого не привыкнет. Сомочкин удивляется, глядя мне в лицо широкими глазами:

Ну и собаки! Верите ли, артиллерия ихняя лупит по своим! Честное слово. Они давеча лежат, а снаряды ихние...

Черт с ними. Пусть. Как дела?

Идут!..

Вторая атака. На сей раз — согнувшись в три погибели, короткими перебежками. Но ведь идут! Гонят их, что ли, прямо на пулеметы?..

Стрелки отбиваются уже не залпами — вразнобой: каждый сам себе выбирает цель. Командир стрелковой роты Игнатюк приветственно машет мне рукой — успокаивает: дескать, все пока в порядке. И даже издали видно, как закоптело и осунулось его красивое сухощавое лицо.

Пулемет Николая Пряхина работает зверски, надежно. Молодец, Митя Шек! Николай, довольный собою и ребятами, улыбается мне навстречу.

А потом вдруг... Я пожалела, что нахожусь не на КП батальона: там хоть что-нибудь бы видела, а тут и головы не поднять. Сплошной свинцовый ливень. Пулеметы умолкли, все живое притаилось. Казалось, так уже было, и так будет, и никогда не кончится кромешный ад на маленьком клочке земли... Пуля попала Мите Шеку прямо в горло, и было невыносимо смотреть, как на дне траншеи корчится и дергается в предсмертной муке его маленькое, подбористое тело. Щадя мужское самолюбие, я сделала вид, что не замечаю, как ползут крупные слезы по измазанным гарью щекам Сомочкина. Парень тяжело переживает первую смерть на своих глазах. Под нахлобученной по самые брови каской его лицо кажется совсем маленьким, детским.

К вечеру накал боя ослаб. Умолкла с обеих сторон тяжелая артиллерия, потом перестали рыкать полковые пушки, замолчали минометы. Заметно стихла ружёйно-пулеметная пальба. Оружие нуждается в отдыхе: оно железное, но не предоставь передышки — откажет.

С наступлением темноты и вовсе стало тихо. Только на флангах батальона, как бессонные часовые, постукивали мои «станкачи» — беззлобно, так, для острастки. В ответ, как швейные машинки, закатывались «МГ» — длинную строчку ведут фашистские «портные», чтоб им околеть без покаяния!

С КП батальона я позвонила Самоварову: как там ребята Кузнецова?

— Дорогой мой! — закричал в трубку Петр Иванович хрипловато и радостно. — Жива-здорова? У нас все в норме. Не приходи. Не надо. Тут... — И все. Связь наша ненадежна, как мыльный пузырь. И если бы не героизм связистов, не знаю, как бы мы и общались в бою. Но только срастит телефонист обрыв — опятьбеги под огнем. Неблагодарная эта работа на войне.

Мне попало дважды, даже трижды: от комбата и обоих его заместителей. Они напали разом:

— Где шастаешь? Сиди на КП. С собаками тебя разыскивать? Гляди, добегаешься...

Стало обидно: точно я бегаю для собственного удовольствия!.. Но я даже не огрызнулась. Зато осталась при своем мнении. Мне отсиживаться в укрытии дело не указывает. Мое воинство вкупе с командирами нуждается в опеке, подсказке и личном примере. Хорошие парнишки — мои взводные. Зря мы тогда так резко Серикова!.. Теперь, задним числом, мне его, подраненного, жаль, как милого брата...

За день фашисты не продвинулись ни на метр. Еще бы: мы — внушительная сила. Парфенов оказался прав: с нами надо на «вы», и то не договоришься.

Всю ночь на нейтральной полосе шла тихая и отчаянная возня. При вспышках наших ракет было видно, как суетятся с носилками немецкие санитары, подбирая раненых. Могильщики волочат убитых — бесцеремонно: привяжут к ногам веревку и тащат, как дохлую собаку. По заслугам и честь. Шел солдат во славу третьего рейха и обожаемого фюрера. Шел за легкой добычей, за чужой землей. Добыл — пулю, получил — три аршина в глубину. Все, как и быть должно. Все справедливо. И никому пока невдомек: ни мне, ни моим однополчанам, что мы не просто отбили две атаки, а вписали страничку в историю Великой Отечественной...