Ложись!

Не успели бомбовозы перестроиться для первого захода, откуда-то сверху на них свалились наши истребители, и... дым коромыслом! Одного фашиста прикончили с ходу: бомбовоз, объятый пламенем, задымился и, беспорядочно кувыркаясь, рухнул на нейтральную полосу. Уже на земле взорвался на собственных бомбах: жирно-черный столб дыма закрыл половину неба. Второй, отставший, окружили со всех сторон, не позволяя ему ни повернуть назад, ни взмыть вверх, снизили до предела и повели в наш тыл. Бомбовозище ревел смертным ревом, но послушно шел туда, куда его гнали. Остальные, сбросив бомбы куда попало, даже, кажется, частью на свои позиции, повернули обратно. Разогнав бомбовозы, наши насели на конвой. Три «мессера» загремели вниз. Два их летчика повисли на парашютных стропах. Третий выброситься не успел. И еще один «стервятник» сыграл в штопор. Но и наши две машины оказались подбитыми. Из одной выбросился парашютист.

Горящий «мессер», потеряв управление, врезался в свой же самолет, так они, сцепившись, и грохнулись одним костром, двойным взрывом. Зенитки теперь молчали: "стрелять было нельзя — схватились так, что с земли не разобрать, где наши, где чужие. Колесом друг за другом. Небо клокочет, как крутой кипяток в огромном котле: рев, вой, свист, пальба. С земли глядеть — мороз по коже. А каково-то им, нашим, там, наверху?..

Такую драку летчики называли «собачьей свалкой».

Уже будучи офицером, я даже в мыслях не сравнивала свою нелегкую командирскую судьбу с судьбою военного летчика. Мне казалось, что в авиации служат только необыкновенные люди. Особой породы. Мне очень хотелось бы свести с летчиками личное знакомство, поглядеть на героев вблизи, поговорить по душам, поблагодарить. Но где я могла их встретить? У нас разные боевые дороги: моя — на земле, их — в небе.

Ах, сволочи! Что делают! — с болью и яростью крикнул мне в ухо Соловей.

Вуй! Шакал, однако... — завизжал Абдулла в другое. — Командыр! Гляди...

Для меня это была не новость. Фашисты всегда так: им мало подбить самолет, непременно надо прикончить летчика-парашютиста. Из пулеметов, в упор. Беспомощного... Зверье. Глядеть на это с земли просто невыносимо. Но куда денешься — глядим!.. Стоя в траншее во весь рост, буквально воем благим матом от бессильной ярости, от великой ненависти и великой любви...

Мне вдруг мельком вспомнился сорок первый, когда я с самого начала войны возненавидела лютой ненавистью фашистских летчиков. Что выделывали, гады ползучие!.. Какой класс хладнокровия показывали против детишек... Раз «прищучил» меня «мессер» в чистом поле и ну гонять, как бедного зайчишку. Я— туда, я — сюда, не отстает, бандюга,—развлечение ему. Гляжу — зубы скалит. А ведь видит же, видит, что я не боец — маленькая девчонка с санитарной сумкой на боку. Упала я лицом в траву — сердце зашлось. Закрыла голову руками. «Все,— думаю,— отвоевалась. Конец...» Спасибо, наши «ястребки» выручили. Было и пострашнее. В районе хозроты полка сбили наши зенитки легкий пикировщик. Летчик, выбросившийся с небольшой высоты, приземлился без сознания: ногу ударом о землю выбил из сустава — берцовая кость, треснувшая, как лучинка, прорвала кожу и острым обломком торчала наружу. Пленного окружили полковые разведчики. Стояли молча. Не оскорбляли. Только глядели с презрением и брезгливой жалостью.

Я знала приказ: чужим раненым оказывать помощь наравне со своими. Он был красив, этот поверженный ариец: молодой и статный. У меня не было шины, чтобы зафиксировать его поврежденную ногу. Разведчики притащили кусок фанеры. И когда я осторожно стала ее прилаживать, фашист очнулся: заскрипел зубами, зарычал от боли или ненависти. Потом вдруг рывком сел и, как цепная собака, всеми зубами вцепился мне в правую кисть руки, да так, что я взвыла...

Отбой!..

Абдулла, что это у тебя на лбу? Никак, задело?

Никак нет, однако. «Максимка» куснул.

Опять, бедняга, при разборке позабыл снять пружину замка с боевого взвода. А пулемет забывчивых не любит. Рассеченная до кости правая бровь солдата сочилась живой кровью.

Что ж не заклеил? Загрязнится. Иди к Сене. *

Заживет, как на собака...

Внимание всех газет сейчас приковано к Южному фронту: войска Первого Украинского наступают на -Киев! Подумать только!.. Вот там —война!.. Соловей, читая вслух сводку едва ли не по складам, блажит во всю глотку: «Даешь!..» Да... Неужели к 7 ноября не возьмут? Вот бы был Родине подарок...

Согласно сводке Совинформбюро, на нашем фронте идут бои местного значения. И верно: на близких флангах нашего коридора стало погромыхивать. Иногда так — хоть на расстоянии уши затыкай. Но мы знали, что это еще не общее наступление: фланговые дивизии, отдохнувшие и пополненные, разведкой боем прощупывают плотность и глубину вражеского оборонительного рубежа. Вражеская авиация сразу переключилась туда. А перед нами фашисты притихли, видимо, отказались от намерения ликвидировать «Чертов палец». Сунулись и раз, и два, и еще. И с танками, и с самолетами, но не тут-то было. Выдохлись. Ну что же? Ближайшую боевую задачу мы выполнили: рубеж, удержали. И теперь живем по строгому расписанию переднего края. Ночью никто, кроме подчасков, не спит. Завтракаем по-прежнему еще в темноте, обедаем в сумерках. Днем по очереди отсыпаемся под защитой батарей и минометов.

В наших землянках теперь почти тепло: старшина и Егор Мамочкин наши «камины»-ниши снабдили вытяжками из трофейной жести и прямыми трубами из того же материала. Топи на здоровье—дым глаза не выедает. Мамочкин сделал мне подарок: из припасенного по случаю лыка сплел по ноге лапоточки. Увидев меня в лыковых сандалетах, Фома Фомич буквально заржал. Дразнился:

– Пляши, Матвей,

– Не жалей лаптей!

А кончилось тем, что и себе, и капитану Ежову заказал такие же шлепанцы. Молодец Егор Егорович! Нам выдали валенки и отобрали сапоги. Раз по траншее пробежался — и суши. Не очень-то приятно шастать по земляному холодному полу босиком.