— Безпремнно приведу, ужъ что сказала, то сдлаю.

*

Часа въ три поминовеніе родственниковъ было въ самомъ разгар. Во многихъ мстахъ уже валялись разбитые полуштофы и бутылки и родственники покойниковъ громко возглашали имъ «вчную память»; совершенно упившіеся валялись между могилъ.

— Что есть душа? — говорила одна сибирка другой, — душа есть духъ… тепереча, примромъ, у coбаки не душа, а паръ, и у анафемы, который, значитъ, анафем преданъ, тоже паръ… а французъ, у него не паръ.

— Позвольте; конечно, мы теперь выпимши, но все-таки свое разсужденіе можемъ имть: у турка или, выходитъ значитъ, у арапа тоже паръ… а у француза, у того не паръ.

— Извстно, потому французъ христіанинъ; а нмецъ, шведъ и лютеранинъ, и католикъ тоже… ну, англичанинъ — тотъ опять не то, тотъ мытарства проходитъ.

— Это точно…

— Ну, выпьемъ…

— Если вы, тепереча, Авдотья Андреевна, не примете въ соображеніе то, что я есть, — говоритъ писарь, возсдающей съ нимъ рядомъ двушк,- и будете прямо тиранствовать надо мною единственно изъ своего плезира и гордости, то, можетъ быть, я несчастный, безвременно сойду въ могилу, и вы будете приходить сюда и оплакивать меня при псняхъ соловья… скажите одно слово, да или нтъ…

— Не знаю… шепчетъ двушка.

— Это ваше ршительное слово?

Двушка молчитъ.

— Скажите одно слово: да или нтъ… снова пристаетъ писарь.

— Да, едва слышно отвчаетъ она.

Въ полисад Евстигнея Егорыча поминовеніе родственниковъ было тоже въ разгар. Онъ поминутно зазывалъ проходящихъ мимо знакомыхъ, пилъ съ ними и закусывалъ. Набралось человкъ пять; бесда шла очень интимная, — они обнимались.

— Что смотрите, какъ мы обнимаемся? — обратился Евстигней Егорычъ къ Манечк и Матрешеньк

— Братцы, вотъ моя дочь и ея подруга, рекомендую; братцы посватайте женишковъ-то, ужъ больно имъ замужъ-то хочется.

«Изволь, изволь», послышались голоса, и компанія захохотала.

— Что ты двицъ-то страмишь, Евстигней Егорычъ, замтила Пелагея Степановна.

— Ну, ужъ ты молчи, я знаю, что я длаю. Гаврюшка, вотъ теб цлковый-рубль, бги до погреба, возыми бутылку рому ямайскаго лучшаго; да смотри, живымъ манеромъ. Пунштиковъ выпьемъ, обратился онъ къ гостямъ.

— Не много-ли будетъ?

— Пейте! вдь влзетъ…

— Извстно, влзетъ, да все-таки…

— Ну, ужъ не разговаривай. А теперь водки выпьемъ.

Чрезъ нсколько времени принесенъ былъ ромъ и сдлавъ пуншъ.

— Вдь я брата поминаю, поймите вы это, говорилъ уже коснющимъ языкомъ Евстигней Егорычъ; на глазахъ его были слезы. — Брата роднаго, можно сказать, отца втораго… конечно, Богъ ему судья, все-таки онъ мн добро сдлалъ…

— Это точно… отвтилъ гость, отеръ слезу и покачнулся.

— Примромъ онъ бывало скажетъ… Евстигней… ты, говоритъ, скотина, такъ примромъ, къ слову ежели, и я молчу… потому, пикни чуть слово, сейчасъ за волосья.

Евстигней Егорычъ размахнулъ руками, какъ-будто дйствительно кого-нибудь хотлъ схватить за волосья.

Въ это время къ ихъ полисаду подошла Ивановна съ Антиповымъ.

Антиповъ былъ молодой человкъ, лтъ двадцати, одтый по-нмецки и въ лиловыхъ брюкахъ. Волосы его до того были напомажены, что казалось, съ нихъ капало. На ше у него висла массивная золотая цпь, а на указательномъ пальц правой руки сверхъ зеленой перчатки блестлъ брилліантовый перстень.

— Хлбъ да соль, проговорила Ивановна.

— Милости просимъ, отвтила хозяйка.

Сваха съ женихомъ прошли мимо.

— Евстигней Егорычъ, сейчасъ пройдетъ Ивановна съ женихомъ, такъ проси его къ намъ, шепнула Пелагея Степановна мужу — это Антиповъ, онъ къ Манечк сватается.

Но Евстигней Егорычъ уже ничего не слыхалъ, онъ еще съ большимъ жаромъ разсказывалъ гостямъ о благодяніяхъ своего брата. Пелагея Степановна ршилась пригласить ихъ сама.

Минутъ чрезъ пять женихъ и сваха снова прошли мимо.

— Что все гуляешь, Ивановна, да ноги топчешь, поди, ужъ умаялась? Зашла-бы отдохнуть, — проговорила Пелагея Степановна.

— Да я не одна, родная, а съ кавалеромъ, вотъ все могилку знакомаго отыскиваетъ.

— Вмст милости прошу къ нашему шалашу!

Они вошли въ полисадъ. При вход ихъ Манечка такъ и зардлась, вынула изъ кармана платокъ и изо всей силы начала сморкаться въ него.

— Чмъ подчивать-то: чайку, кофейку, мадерки, али пунштику желаете?

— Хмльнаго не употребляю-съ, а чашку чаю выпью.

— Не пьетъ, не пьетъ, ничего не пьетъ! шепнула Ивановна Пелаге Степановн.

— Что у васъ здсь тоже могилки сродственниковъ есть? спросила это Пелагея Степановна.