Шрифт:
– Беседа была интересна, и я все собирался поговорить с тобой, Антон Макарыч…
– Со мной? Это что же? Поручение какое? Претензия? А? – спросил Ползиков, скривив рот в презрительную улыбку.
– Сейчас все тебе объясню. Признаюсь, это нелегко. Все у нее выходит как-то запутанно…
– У них все запутанно, дружище! У них малый мозг сидит на месте большого, а большой на месте продолговатого… А мысли рождаются у них в спинном мозгу… Ну, излагай, излагай, любопытно!..
– Излагать все, что она мне говорила, я тебе не стану…
– Ну, еще бы!.. Я подлец, я мерзавец, разбойник, разбил ее жизнь, а она – ангел, угнетенная невинность и так далее. Меня следует повесить за то, что я отказался содержать ее вместе с господином эскулапом Киргизовым… Этого уж, конечно, не стоит излагать…
– Не совсем так, но в этом роде! – продолжал Рачеев прерванную речь. – Но видишь ли, я должен сказать тебе, что она в очень скверном положении…
– В каком смысле?
– Конечно, в материальном!..
– Гм… Значит, не вывезло зубодерганье! Великолепно!.. Ну-с, что дальше!
– А дальше нечто, на мой взгляд, очень странное. Она находит, что ты обязан выдавать ей содержание, и притом приличное…
– Ха, ха, ха! Восхитительно! Только я не вижу тут ничего странного. Подобные субъекты всегда находят, что кто-то обязан им выдавать содержание и уж конечно – приличное! Ха, ха, ха!.. Это в порядке вещей… Но любопытно, весьма, весьма любопытно. Так прямо, значит, и заявила: обязан, дескать, выдавать? Ну, и была мотивировка. А? Столь же приличная, как и желанное содержание? А?
Ползиков как-то неожиданно откинулся назад, так что спинка стула издала треск. Лицо его нервно оживилось, глаза оживленно забегали. Обычный сарказм в его тоне теперь слышался резче и гуще.
– Излагай, излагай, Дмитрий! Очень Любопытно! – прибавил он, порывистым движением поправляя очки.
– Была и мотивировка: как-никак, а она все-таки Ползикова, она носит твое имя…
– Чертова кукла! – бешено, вскрикнул Ползиков и с видом возмущения вскочил с места, высоко подняв голову, и, как показалось, даже выпрямившись. – Мое имя! Да, она его носит и паскудит, это верно. Положим, мне это – наплевать, но возмутительно, что она смеет это говорить! Возмутительно! Нет, посуди, посуди, Дмитрий, что это такое делается на свете? Эта женщина обманула меня, опозорила, оскорбила, разбила мою жизнь, сделала меня пьяницей и мерзавцем и главное, главное – украла мое имя… Ну да, она украла его, потому что добровольно я свое имя не отпустил бы вместе с нею в спальню эскулапа Киргизова… И она же корит меня этим, да мало этого – требует плату за то, что позорно пользуется украденным у меня именем… Нет, да что же это делается? Что это делается?
Он, задыхаясь, тяжело опустился на прежнее место. Голова его вздрагивала, а веки непрерывно мигали. Рачеев переждал с минуту, желая дать ему время успокоиться.
– Не знаю, Антон Макарыч, в состоянии ли ты слушать дальше? – сдержанным голосом промолвил Рачеев.
– В состоянии… Нет такой пакости, которую я не был бы в состоянии выслушать!.. – ответил Ползиков, едко подчеркивая слова.
– Но дальше будет хуже…
– Тем лучше… По крайней мере будет выдержанный тип!
– Я спросил ее, что же она могла бы дать тебе за это? Она ответила мне…
– Ага, ага… Любопытно!..
– Она мне ответила: я готова сойтись с ним, если он пожелает!
Рачеев внимательно и не без опасения смотрел на приятеля. Он ожидал после этих слов какой-нибудь необыкновенно бурной выходки, но, к его удивлению, Ползиков не сдвинулся с места и не произнес ни одного слова. Только лицо его несколько раз подряд передернулось, словно под влиянием непрерывного ряда болезненных уколов, и наконец приняло выражение странное, в котором смешивалось жалкое с презрительным. Он сидел молча, погруженный в глубокую задумчивость, глаза его теперь уже не бегали, а неподвижно уставились в неопределенную точку. Это продолжалось несколько минут. У Рачееву мелькнула даже мысль, нет ли какой-нибудь опасности. Иногда такое видимое спокойствие означает до необычайности напряженное волнение и предвещает катастрофу в виде удара или помешательства. Он осторожно сказал:
– Что же ты на это скажешь, Антон Макарыч?
Тот посмотрел на него рассеянным взглядом, молча поднялся и стал ходить по комнате. После довольно продолжительного задумчивого шаганья он остановился и, не оборачиваясь к Рачееву, спросил:
– Ну и что же, у тебя есть поручение передать ответ?
– Такого поручения нет, но я могу передать, если ты хочешь!.. – ответил Рачеев, хорошо знавший, что никакого ответа не может быть, кроме ругательного.
Ползиков опять зашагал и, сделав несколько оборотов, вновь остановился, затем подошел к вешалке и взял пальто и шапку.
– Так вот что ты ей скажи, Дмитрий… Вот что скажи ей, – промолвил он как-то слишком твердо и отрывисто. – Ты скажи, что я согласен… я принимаю ее предложение… Да, да, да! Принимаю!..
– Ты? Принимаешь это предложение? – воскликнул Рачеев, неожиданно пораженный этими словами.
Он смотрел ему в лицо, надеясь найти на этом лице тень шутки, потому что это не могло не быть шуткой. Или все уже здесь в самом деле до такой степени перепуталось и перевернулось вверх дном, или его взгляды на простые жизненные явления так сильно разошлись со взглядами этих людей, что они совсем не могут понять друг друга?