Шрифт:
Лиза сидела за столом перед раскрытой книгой.
– Почему ты не раздеваешься, Лиза? – спросила Катерина Сергеевна.
– Я посижу еще… Может быть, Коле что-нибудь понадобится… А ты бы ложилась спать, Катя! – ответила Лиза.
– О нет. что за глупости! Ты ложись, пожалуйста… Я совсем не лягу! Я решительно не способна заснуть! – Она полуприлегла на кровати. – Знаешь, Лиза, у меня самые мрачные мысли! – мрачным голосом промолвила, она.
– Что ты? Ведь Коле гораздо лучше. Доктор сказал, что опасного ничего нет… Недели через две он совсем поправится.
– Я в этом уверена… Но не в том дело. Ты знаешь, какие у него были крепкие нервы, и они подались… Это очень плохо. Теперь уж восстановить трудно. Это будет повторяться. И во всем виновата я… Это ужасно!..
– Полно, Катя; отчего ты?.. – успокоительным тоном проговорила Лиза.
– Конечно, я… И ты именно так думаешь… Я знаю, что ты так думаешь, и всегда так думала… Я ведь отлично все понимаю. Ты скрываешь это от меня, потому что боишься расстроить… это мне не нравится, Лиза…
– Не нравится? – с легким оттенком удивления спросила Лиза…
– Да, не нравится. То есть я это ценю в тебе и в Коле. Вы делаете это ради моего спокойствия, но… Но знаешь, это даже немного обидно, когда с тобой обращаются, как с ребенком… А главное, это избаловало меня… Я совсем разучилась сдерживать себя. Да вот и Колю до чего довела… Нет, ты не возражай. Я виновата, я страшно виновата. К чему я выдумала эту заграничную поездку? Без нее отлично можно обойтись. Живем мы недурно, все у нас есть, даже лишнего много. Квартира поместительная, удобная, теплая, обстановка приличная, едим хорошо, общество разнообразное, в театре бываем по крайней мере раз в неделю, одеваемся тепло и по вкусу… Зачем за границу? И у нас на все, чтобы жить здесь, средств хватало, когда Коля работал умеренно… А я выдумала… Он, по деликатности, сейчас же засел за работу… Ну, хорошо. Он кончил, устал, ему бы развлечься, отдохнуть, а я ему сцену закатила… Господи, это до того бессердечно, что я не могу понять, как я допустила это… Никакого удержу нервам!.. Я не знаю, как мне это исправить и загладить… Я готова теперь исполнять малейшее его желание… Главное, чтобы он отдохнул и писал как можно меньше… Ну, как это сделать? Посоветуй, Лиза!
– Я бы посоветовала, Катя, но…
– Ах, только без но… Ты опять боишься, чтобы я не расстроилась!… Нет, пожалуйста, говори все, что думаешь. Пожалуйста, Лиза! Я знаю, что ты много думаешь и, должно быть, дельно… Только все молчишь. Ты скрытная, Лиза!..
– Скрытная, это правда! А хочешь – скажу. Только дай слово, что выслушаешь спокойно…
– Ах, зачем непременно спокойно? – с волнением воскликнула Катерина Сергеевна. – Это ты по себе судишь. У тебя здоровая, спокойная натура. А я всегда киплю, всегда волнуюсь… Ну – так что ж из этого? Говори, пожалуйста, так, без слова!..
– Ну, хорошо! – спокойно и неторопливо сказала Лиза. – Я скажу, если ты хочешь… Вам нужно отказаться от жизни в Петербурге и жить где-нибудь в провинции. Пока Таня мала, можно жить в деревне, когда же ей надо будет учиться, надо будет зимы проводить где-нибудь в провинциальном городе. Я жила довольно долго в провинции и знаю многих городских обывателей, но нигде там я не встречала таких нервных людей, как ты, например. Я думаю, что это будет полезно не только Коле, потому что он будет тогда работать только по охоте, а не по необходимости, – но и тебе. Для твоих нервов… Вот мне пришло в голову сравнение: очень яркий свет, в нем ничего нет ни дурного, ни вредного, и здоровые глаза выносят его хорошо; но для глаз сколько-нибудь больных надо смягчать матовым стеклом. В провинции жизнь идет тускло, это та же самая жизнь, что в столице, потому что люди везде одинаковы, но она как бы смягчена матовым стеклом. Для твоих нервов это полезно…
– Скажи, пожалуйста, Лиза, тетушкин дом велик? – спросила Катерина Сергеевна.
Лиза посмотрела на нее с легким удивлением и недоверчиво.
– В нем восемь комнат! – ответила она.
– Он теплый? Годится для зимы? – продолжала Катерина Сергеевна.
– О да, конечно, годится…
– А ты уступила бы нам часть его?
– Катя! Как тебе не стыдно спрашивать? Да это было бы для меня величайшее счастье!..
Катерина Сергеевна приподнялась и села.
– Знаешь что, Лиза! Ты, конечно, мне не поверишь, скажешь, что это только настроение такое, а через час будет другое. Но даю тебе честное слово, я твердо решилась: чуть только начнутся первые весенние дни, мы переедем к тебе в деревню и будем там жить безвыездно.
Лиза встала и подошла к ней.
– Ах, Катя! Если бы это удалось! Я была бы так счастлива. Я поеду туда теперь, недели через две, приведу все в порядок, устрою. Вам будет там уютно, славно!..
Она взяла обе руки Катерины Сергеевны и горячо пожала их.
– Спи же, спи, Лиза! – сказала Катерина Сергеевна, ответив ей рукопожатием. – Я все равно не лягу! Ни за что не лягу!
Она вышла и вернулась в столовую. Она в самом деле всю ночь ходила по комнатам в мягких туфлях, прислушиваясь к малейшему шуму в кабинете… Отчасти ей мешало спать охватившее ее волнение; но тут имело также значение глубокое сознание, что она во всем виновата и не имеет права спать. Ее нравственное состояние было таково, что самое высокое наслаждение доставила бы ей теперь возможность как-нибудь чувствительно наказать себя, испытать какое-нибудь лишение, обиду.
Когда утром около половины девятого пришел Рачеев, он изумился ее виду. За эту ночь она заметно похудела, лицо осунулось, глаза казались большими и горящими.
– Вы уже встали? – спросил он.
– Я не ложилась! Он покачал головой.
– Вы неисправимы.
Прежде вы жили своим капризом, теперь живете покаянием. Это одно и то же!..
– Все равно… я не могу спать!..
IX
Прошла неделя. Дмитрий Петрович каждый день проводил несколько часов у Баклановых, обедал у них, а вечером заезжал на полчаса к Высоцкой. Евгения Константиновна внимательно следила за болезнью Николая Алексеевича, и Рачеев должен был ежедневно сообщать ей подробности.