Шрифт:
С воплем паровозного неистового гудка день вторгается в спящие холмистые просторы...
Поезд с оглушающим ревом, сигналя и грохоча колесами-лапами, ворвался на станцию и затормозил.
Путешественник медленно передвигая неповоротливые от утреннего холодка ноги в стоптанных порыжевших ботинках и крагах, побрел к перрону, на который уже спрыгивали с подножек вагонов заспанные проводники. Он брел вдоль строя все еще кряхтящих, позвякивающих вагонов и немножко досадовал, что пришлось прервать любование великолепным восходом. «Так редко случается предаться спокойному эстетическому наслаждению»,— думал он.
Он шел мимо тяжело вздыхавшего паровоза, на передке которого копошились замазанные мазутом машинист и кочегар. Они спешили потушить фонари. Поезду надлежало стоять на станции не более пяти минут. Из дверок вагонов вырывалось тепло и спертый дух еще не проснувшихся купе. Проводники лениво провожали слезящимися глазами странную, в защитной гимнастерке, в пребольшущем пробковом шлеме, галифе и крагах, непонятную фигуру. А путешественник шел вдоль состава, пожевывая мундштук дымящейся трубки, постегивая по голенищам краг офицерским крученым хлыстом и лениво пробегая взглядом по гусенице вагонов, гранатовых отлившегося из Тамерланова ущелья света.
— Эй-эй, комиссар!
По перрону от пятого вагона торопливо шагал, звеня шпорами, военный.
— Тебя, комиссар, в твоем пробковом шлеме и не узнать. Вырядился эдаким британцем! Обнимемся. К тебе, комиссар, дело!
— Товарищ комбриг, здравия желаем!
Путешественник ничуть не удавился, что к нему обращаются Наоборот, оживился, повеселел.
— Вишь ты, сколько ромбов на малиновых петлицах! В большихчинах, значит! А наше дело маленькое — мы теперь по гражданке, мы теперь врачи. Воспылал, брат комбриг, склонностью к медицине с той самой поры, как в госпитале из меня пули повынимали да с того света вернули. Когда списали по чистой, подался вПитер на медфак. И вот... лечу!
— Вся, брат, жизнь твоя у нас здесь вот, на ладони,— военный растопырил пальцы на руке. — Что ты доктор, молодец! Но ты нам сейчас вот как понадобился. И не только как врач. Твои статьи по языкознанию в научных изданиях нас очень заинтересовали. Откуда у тебя это знание языков?
— Вот видишь! А говоришь: «Твоя жизнь на ладони!» Сколько по кишлакам, степям, горам. Снародом-то надо на его языке говорить. Сперва узбекскому научился, потом — таджикскому. Поступил на заочный в Лазаревку теоретически подковаться малость. Знаешь, что такое сравнительное языкознание? Увлекательная, комбриг, штука. Сейчас в свободное от врачебных обязанностей время пишу труд, диссертацию: сравнительная грамматика памиро-гиндукушских языков и ладакского...
— Ладакского? Это еще где?
— В Тибете.
— Ну так вот, собирайся в Москву. Да не смотри на меня так. Я в Самарканде в облздравотделе все оформлю. Послезавтра я буду обратно. Будь готов к скорому асхабадскому. Поедем вместе.
— Не могу.
— Отказываешься. Ты нам очень нужен, тебе говорю. Понимаешь? У тебя революционный опыт гражданской войны, знание Востока и языков. Редчайшее сочетание...
— Да я не о том. Я тут наткнулся на одно вопиющее дело, В газету написал, и вот...
— Про чуянтепинских прокаженных? Как же, читал…
— Так вот, без меня не обойдется. Надо самому доводить до конца. Завтра приезжают в Чуян-тепа из прокуратуры, должны приехать. Потом жду из Самарканда одного боевого товарища, да ты его знаешь по штурму Бухары,— Мирза Джалал, его тогда тяжело ранили... Вот хотим разворошить ишанское гнездо. Надо спешить.
— Э, товарищ доктор, да ты, вижу, неугомонный, рабкор ко всему прочему.
— А не воевать нельзя. Тут такие, брат комбриг, превращения кишлака на глазах. Сегодня надо помочь школе у бая дом отобрать, завтра подсобить вновь организованному колхозу насчет трактора, а там женщины паранджи жгут... Классовая борьба. А через газету лучшевсего, действеннее...
Протяжно загуделпаровоз. Заскрежетали буфера. Военный вскочил на подножку.
— Отлично! Ладно! На твоего ишана и прокаженных даю тебе ещё два дня. Пятого жду в Ташкенте. — Он наклонился к комиссару. И уже на ходу поезда быстро заговорил: — Действуй, да с оглядкой. Смотри, нет ли тут какой провокации с прокаженными красавицами. Через границу у Сарай Камара опять просочились басмачи. Зашевелились недобитый эмир Алимхан и его заговорщики из бухарского центра...
Колеса вагонов уже быстро постукивали на стыках рельсов, когда ветер донес слова: