Меньше всего хотелось самаркандцу, чтобы эмир задавал ему сейчас вопросы. И все же ждал их, потому что черные глаза эми­ра нет-нет да и скашивались слегка, пытливо изучая его лицо. В них мелькала едва уловимая мысль. Она возникала и исчезала. Что-то Сеид Алимхан силился вспомнить и не мог.

Да и, по-видимому, вся напыщенная, полная актерского наиг­рыша речь Сеида Алимхана адресовалась не столько Ибадулле, сколько его гостям. Эмир играл роль. Его вопрос к Молиару но­сил чисто риторический характер. И, не ответь даже самаркандец, эмир не обратил бы внимания. Но Молиар, на то он и был Молиаром, чтобы не держать язык за зубами. Мгновенно он отрубил:

— Такие умники бухарские беглецы! Не пожелали они в мо­литвах, лишениях и подвижничестве жить на чужбине под рукой халифа, благодарствуя за ласку и заботы. Боже правый! Возже­лали сытой жизни. Ай-ай-ай! Неблагодарные! Да вот не испуга­лись опасностей, не побоялись советских пограничников, побежали, вернулись домой, презрев гнев вашего высочества, ласку и ми­лости. А когда от них, — Молиар указал на Ибадуллу, — приехал дарго собирать налоги «ушр» и «зякет» в пользу господина эмира, они такое сделали, такое... язык отсохнет...

— Убили?

— Хуже...

— Да говори ты, стоязычный!

— Помилуйте, не зовите палача? Вы же сами, ваше величество, приказываете говорить. Не гневайтесь!

— О аллах, скажет он наконец, — пробормотал Сеид Алим-хан, его одолевало любопытство. Извращенная натура побуждала терзать не только свои жертвы, но прежде всего самого себя. Во­обще он любил слушать восторженные рассказы возвратившихся из Бухары засланных своих людей—дервишей, бродяг, проходим­цев. Судя по их рассказам, явно сочиненным, жители советской Бухары лелеяли в сердце преданность своему изгнанному повели­телю, жаждали его возвращения на престол, готовили пышную встречу. Эмир упивался новостями, особенно кровавыми деяниями басмачей фанатиков. Он истерически взвизгивал от радости, он чуть ли не плясал. Он бил в барабан торжества по поводу подоб­ных новостей на весь свет. И тут же сочинял послание в Лигу Наций, британскому премьеру, в белогвардейские центры. Эмир писал о разрухе в Туркестане, о близящемся крахе Советов, о своем близком торжестве. Но возбуждение падало. Навалива­лась на сознание бессонная ночь с ее темнотой, шевелящимися по углам тенями, бродящими по дворцу тенями убийц с отрубленны­ми головами в руках, с каким-то жутким, глядящим из тьмы мрака глазом... Усталый мозг перебирал иные вести, дурные, но, к сожалению, достоверные. Они приползали по-змеиному через границу, через Гиндукуш в лавчонки кабульских базаров, в кара­ван-сараи, в Кала-и-Фатту. Они содержались в письмах от прош­лых друзей эмира, не боящихся сказать правду.

Сеид Алимхан имел трезвый ум расчетливого купца. Сегодня в саломхане он наслушался радостей и восторгов, поздравлений и славословий. Милостиво приказал выдать «суюнчи» — правда, весьма скромные — рассказчикам. Сейчас от Молиара он требовал правды: упершись руками в колени, эмир не спускал глаз с самаркандца.

— Что ж? — сказал Молиар. — Правду так правду.

— Ну?

— Ваши подданные сделали непотребство. Послали господину дарго китайского фаянса блюдо, завернув его в бархатный зеле­ный дастархан...

— Наконец скажешь ты эмиру, в чем дело? — не выдержал Ибадулла. Его толстые ручки дернулись, словно он хотел замах­нуться.

— Но, но, осторожнее, — протестующе заскрипел Молиар.

— Так вот, когда господин дарго хотел насытиться кушаньем...

Он вдруг снова замолчал.

— Что же случилось с кушаньем?— в один голое спросили эмир и мулла Ибадулла. Оба всем туловищем наклонились к са-маркандцу, глаза которого мерцали лукавством.

— Случилось то, что случилось. На блюде... ха... оказались серые коровьи копыта. Они дурно пахли и были в навозе.

Бело-мучнистые квелые щеки Сеида Алимхана полиловели, губы обиженно покривились. Мулла оторопело ловил взгляд эмира.

— ...Фетву! — всхлипнул Сеид Алимхан... — Фетву... напиши. Там Валимирза наш человек... председатель этого их исполкома... приказываю... пусть позаботится... недопустимо имя эмира топтать... — Эмиру вдруг перехватило горло. Он долго отдувался.— Всем урок!.. Оскорбления кровью смываются... закон не выпол­няют. Денау разнести в битый кирпич... а те... тридцать семей... Умарбека... того!

С готовностью Ибадулла подхватил:

— Будет исполнено... э... Курбаши ишан Султан, умнейший суфий... под землей найдет отступников. Ни один не уйдет...

Эмир все морщился и посматривал на Сахиба Джеляла. Види­мо, что-то не нравилось ему в бесстрастном, неподвижном его лице. И он остановил муллу Ибадуллу:

— Кишлачных стариков... старух... убивать не надо... Прогнать в пустынное место... в степь... без воды, без еды подальше... Не смогут уйти — останутся, помрут... Не правда ли, господин? Страх всем урок, господин? — обратился он ко все еще молчавшему Сахибу.

Равнодушие, с которым эмир и его духовник обрекали людей на гибель, вызвали в Сахибе Джеляле тихую ярость. Вместо от­вета он вспомнил вслух древнее изречение:

— «Избегай соседства трех вещей: горящего огня, бурного по­тока, славы царя». Кровь и насилие всегда отвращают от госуда­рей сердца и умы подданных, даже слепо покорных престолу, тех, кто еще называет себя подданными эмира бухарского, верит, воз­лагает чаяния на Сеида Алимхана.

— И... э... вы смеетесь? — зашипел мулла Ибадулла.