Дмитрий Дмитриевич вылетел из Владивостока в пятницу, чтобы за выходные привыкнуть к разнице во времени. Прощаясь, они с сестрой даже всплакнули, но, сев в самолет, он сразу принялся думать о Тане.

— Как хорошо, что ты есть, — шептал он, отвернувшись к иллюминатору и скользя взглядом по причудливым нагромождениям облаков. Самолет пробирался между ними, словно искал выход из лабиринта. — Ты открыла мне целый мир, полный нежности. И пусть душа болит, это ничего. Так болит нога, когда с нее снимают жгут и восстанавливают кровоток. Моя душа была ранена, и я затянул на ней жгут, чтобы не истечь кровью и не погибнуть… Долгие годы она существовала отдельно от меня. Я был уверен, что она отмерла, пока не пришла ты и не сняла этот жгут одним движением руки. Теперь она болит, оживает… Чего бы я ни отдал, чтобы провести жизнь вместе с тобой! Но даже просто знать, что ты существуешь, — уже счастье.

Женщина с маленьким ребенком на руках сидела на топчане перед смотровой. Жена, что ли? Миллер скользнул взглядом по неубранным длинным волосам, растянутому свитеру и отчаянно заискивающему лицу.

— Доктор, он же на своих ногах пришел в больницу! — сказала она, крепко схватив его за рукав халата. — С ним все будет хорошо, правда? Он же сам пришел!

— Простите, я должен идти к вашему мужу. Осмотрю его и все вам скажу.

— Но это же не опасно? Правда же, не опасно?

Бедная, как она измучилась ожиданием! Как ей хотелось услышать обнадеживающие слова!

— Потерпите десять минут. И зачем вы притащили в больницу ребенка? Позвоните кому-нибудь, пусть приедут, заберут.

Она растерянно покачала головой:

— У нас в этом городе никого нет…

Случай вполне обычный. По дороге домой на парня напали наркоманы. Слегка ударили по голове, отобрали бумажник. Парень решил, что отделался легким испугом, и пошел домой. Утром почувствовал себя неважно, обратился в травмпункт. Пока ждал в очереди, потерял сознание, начались судороги. Хорошо, что там сообразили не связываться со «скорой», а привезли на своем транспорте, все-таки немного времени сэкономили. Диагноз внутричерепной гематомы был ясен Миллеру еще до того, как он осмотрел больного. Нужна бы, конечно, компьютерная томография, но это значит — опять терять время, которое и так упущено…

Кома, констатировал он и быстро проверил рефлексы — уточнить локализацию гематомы. Сообщая жене о предстоящей операции, он старался не встречаться с ней взглядом. Шансов было очень мало.

— Брейте голову и в операционную, быстро, — скомандовал он диспетчерам приемного. — Девушку устройте где-нибудь, чтобы она тут с младенцем не отсвечивала.

Ему, конечно, ответили, что здесь больница, а не гостиница.

Миллер усмехнулся:

— Другого ответа я не ждал. Но вы хоть о себе подумайте. Ребенок проснется и начнет орать. И не говорите потом, что я вас не предупреждал.

В операционной Таня уже собирала стол. Миллер увидел ее впервые после отпуска. Некоторое время он просто стоял за дверью и смотрел, как она сосредоточенно пересчитывает инструменты, энергично кивая в такт каждому зажиму.

— Пилку Джильи не забудьте, — сказал он, входя, — и воск обязательно положите.

— Обязательно.

Пока она пересчитывала тампоны в пачке и доставала пилку из отдельного стерильного пакета, Миллер обработал руки в предоперационной.

Раньше мытье было настоящим священнодействием. Сначала три минуты трешь руки до локтя специальной щеткой с хозяйственным мылом, вытираешь стерильной салфеткой, а потом погружаешь их в ведро с первомуром (смесь перекиси водорода и то ли муравьиной кислоты, то ли альдегида, Миллер точно не помнил). Обычно хирург с ассистентом делали это одновременно, и совместное омовение странным образом сближало, они даже начинали лучше понимать друг друга. Зато через пару месяцев интенсивной работы руки становились, как у восьмидесятилетнего старика. Лет десять назад появились новые антисептики, и процедура подготовки рук значительно упростилась. Исчезли щетки, ведра. Теперь достаточно было помыть руки с мылом и потом два раза протереть их антисептиком. Удобно и быстро, но из жизни исчез целый ритуал.

Держа руки перед собой, Миллер вошел в операционную, следя, чтобы ни к чему не прикоснуться. Таня уже держала наготове стерильный халат.

Халат надевается на манер детской распашонки. Хирург протягивает руки, ныряет в рукава, а сзади него стоит санитарка, чтобы завязать полы на спине.

Маленькой Тане приходилось подниматься на носочки, чтобы помочь Миллеру одеться.

Двумя развернутыми марлевыми салфетками она завязала ему рукава халата на запястьях, и Дмитрию Дмитриевичу показалось, что ничего приятнее с ним никогда раньше не происходило.

Примчался ассистент, шумно выдохнул: «Я не опоздал?» — и тут же за дверью зашумела вода.

Анестезиолог еще возился с аппаратом ИВЛ, пристраивал интубационную трубку так, чтобы видеть место соединения с аппаратом после того, как Миллер закроет голову пациента стерильным бельем.

Минуты три у него было.

— Таня, — шепнул он, — вы сердитесь на меня?

— Нет, конечно.

— Но я обидел вас.

— Что было, то прошло. Давайте работать. — И она вручила ему корнцанг с салфеткой, пропитанной лизанином [7] .

«Непростительная слабость — перед сложной операцией думать не о больном, а о собственных амурах с медсестрой, — ругал себя Миллер, методично обрабатывая операционное поле. — А парень скорее всего умрет у меня на столе. Господи, как быть с его женой? Как сказать, что она осталась совершенно одна с маленьким ребенком?»

…Несколько раз казалось, что надежды нет. Давление падало почти до нуля, с пульсом сорок ударов в минуту. Анестезиолог отгонял Миллера от стола, недоверчиво покачивая головой, вводил свои препараты, а Таня начинала излишне тщательно протирать инструменты и пересчитывать салфетки, лишь бы только не смотреть на пациента.