— Мы не преступники. Мы боремся за народное счастье! — с пафосом начал свои речи.

— Объясни мне, что такое народное счастье, я ведь тоже народ.

— Счастье народа — это свободный труд каждого на благо общества.

— Хорошо. Как вы боретесь? И с кем?

В голове у агитатора переклинило.

— Ичил, взбодри товарища.

Ичил ткнул агитатора ещё раз, видимо в нервный узел. Крови не видно.

— Не надо, я сам скажу. Я не знаю, с кем боремся, мы просто всегда так говорим. Так нас табаарыс комиссар учил.

Походу, у него в голове, как у иеговиста-проповедника, набор заученных шаблонов, шаг вправо, шаг влево — зависание.

— Рассказывай, в чем заключалась твоя работа.

— Надо ходить по улусам, аулам и кишлакам, объяснять людям, в чем несправедливость. Объяснять дехканам, что все тойоны и баи живут за их счет! Крестьяне, не разгибаясь, от зари до зари работают на своих полях и пастбищах, а кучка бездельников живёт за их счёт.

— Кто это бездельники?

— Баи, тойоны, шаманы. Которые ни разу в жизни не взяли в руки лопаты, а сладко едят и пьют!

— Ты тоже бездельник! Ладно, дальше.

— Создавать ячейка из недовольных. Тайно собираться и говорить про хорошее.

— Почему тайно?

— Чтобы наймиты тойонов раньше времени не всполошились.

— Сколько человек в ячейке?

Агитатор замялся.

— Немного. Иногда пять, иногда семь человек. В Хотон Уряхе двадцать.

Понятно. Не клеится у парней агитработа.

— Кто ездил в степь проводить агитацию?

— В степь другие ездили. Я только с дехканами работал.

Ко мне наклонился Бэргэн и прошептал на ухо:

— У нас тоже есть агитатор. Сегодня вечером его привезут из Урун Хая.

— Хорошо, я с ним хочу поговорить.

— Тебя наверное, комиссар уважает? Ты так хорошо всё рассказываешь, — решил я поиграть на его честолюбии и выяснить личные мотивы. Ну не верю я в души прекрасные порывы.

— Да, — самодовольно ответил революционер, — я теперь активист. Активисты после того, как возьмём власть, заберут себе дома тойонов и беев. Их лошадей и женщин!

— Кто возьмёт власть?

— Советы народных комиссаров!

— Так советы или комиссары?

Парень смутился.

— Советам! Мы будем собираться на совет и решать, как жить дальше!

— Кто назначает комиссаров?

— Никто. Они сами приходят. Помогают деньгами, объясняют, почему мы так бедно живем. Потом собирают активистов, объясняют, чтобы жить лучше, надо отобрать всё у тойонов и поделить. Тогда не будет бедных и богатых! Все будет поровну! Потом мы построим фабрика и будем счастливо трудиться на благо своего народа. Тогда у всех будет такие красивые одежды, много еды.

Главное в создании революционной ситуации — убедить тех, кто живёт хорошо, что они живут плохо. Потом объяснить всем, что плохо они живут из-за того, что власть принадлежит белым (красным, зелёным). И, если к власти придут жёлтые или синие, то всем сразу станет хорошо. Неплохое начало.

— У кого конкретно надо всё отобрать? Адреса, имена?

Я бы не сказал, что у местных богатеев всё так роскошно, что есть повод их грабить. Может я чего-то не заметил? Может у Тыгына в подвале сундуки со златом и самоцветными каменьями? Если уж тут кого-то собрались раскулачивать, то такое важное дело я не собирался отдавать в руки дилетантов.

— У всех! У всех все отобрать и поделить поровну.

Что-то это смутно мне напоминает. Кажется, коллективизацию. Хотя они в степи только тем и занимаются — отбирают и делят. Вполне себе здоровое, с точки зрения степняка, занятие. Кто отнимал, тот по-братски [3] и делил. Здесь, похоже, отнимать будут одни, а делить по справедливости [4] — совсем другие. И вдобавок, списков нет, у кого и что экспроприировать, бардак, короче.

— Кто будет отбирать?

— Сознательная часть освобождённого крестьянства!

— От кого освобождённая?

— От гнёта баев и тойонов!

— Кто их освободит?

— Сами! Народ в едином порыве скинет с себя ярмо!

— Когда будет единый порыв?

— Когда приедет большой комиссар и скажет.

— Крестьяне с голыми руками пойдут на нухуров тойона?

— Нет, у них будет…

Тут он замолк. На самом интересном месте, как водится. Я кивнул Ичилу. Взвизгнули блоки и агитатор повис на вывернутых руках.