Я убежден был, что Анатолий нахально врет: ничего подобного там у него на ТВ не случалось, а случались другие, значительно более забавные вещи, но оценить их прелесть мог только тот, кому не надо ничего объяснять. Ложь с объяснениями невыносима, Анатолий мог этого и не понимать, но чутьем улавливал, и потому рассказывал лишь такие байки, которых от него ждали.

Но сегодня Анатолию не выпало возможности блеснуть своим профессиональным цинизмом: Вика упрямо тащила его в дебри социологического диспута, и к моменту моего появления Анатолий уже изрядно притомился.

Слушай, — сказал он мне жалобно, — чего от меня хочет эта женщина? Зачем вы ее на меня натравили? Она требует, чтобы я ушел с телевидения...

...которое ты так презираешь, — осуждающе добавила Вика.

Ну презираю, и что? В конце концов, каждый хочет хоть раз в жизни выйти на голубой экран. Это общественная потребность, и я на нее работаю.

Во-первых, далеко не каждый, — сухо сказала Вика. — Я, например...

Ох, Вика, врешь, — перебил ее я. — Кстати, Анатолий, тебе не нужна напарница, которая великолепно владеет собой?

Все засмеялись.

Вы грубое неумное мужичье, — сказала нам «просто хорошая девка» и с независимым видом покинула мужскую половину.

Ну как там твой электронный спрут? — спросил меня Ленкин муж, который по вполне естественным причинам меня недолюбливал. — Далеко протянул свои щупальца?

Во всяком случае, переводчики скоро начнут вымирать, — ответил я, помня о том, что этот человек монополизировал перевод Сименона. Язык он, конечно, знал в совершенстве, этого у него нельзя было отнять. — Особенно те, которые поставляют нам зарубежные детективы.

Это еще почему?

Да потому, что словарь детективов достаточно ограничен, и машина переводит их прямо с листа, без какой-либо предварительной обработки. Вообще на детективах мы обкатываем машинную логику.

Да, приятель, — насмешливо сказал Анатолий, — плохи твои дела.

— Не беда, перебьемся, — проговорил со значением Ленкин муж, пристально глядя мне в лицо. — Лучше уметь, чем иметь.

Я не ответил на этот, неуклюжий выпад. Я молча поднял свой фужер, отхлебнул из него и начал заедать вино бутербродом. Чувствовал я себя, надо сказать, прескверно. Все лицо у меня горело, глаза слезились, как будто я полдня простоял на пыльном ветру. И не то что пить и есть, мне дышать не хотелось, честное слово.

А это... как его, — Тамаркин муж, бывший спортсмен, ныне просто толстяк, заворочался в своем кресле, — а сама машина может сочинять детективы?

Может, — не моргнув глазом ответил я.

На всех языках? — простодушно удивился толстяк.

Нет, пока только на ФОРТРАНЕ. Советую всем, пока не поздно, начать изучать ФОРТРАН. Язык будущего, можете мне поверить. Во всех приличных домах теперь принято говорить на ФОРТРАНЕ.

— Это что, вроде эсперанто? — спросил Анатолий.

Я молча кивнул, энергично жуя. ФОРТРАН похож на эсперанто не больше, чем полупроводник на жужелицу. ФОРТРАН — это математический язык высокого уровня, и говорить на нем так же сложно, как, скажем, испускать гамма-лучи. В данной компании вряд ли кто мог оценить мою шутку по достоинству, и я наслаждался ею в одиночестве, продолжая прихлебывать вино.

Да, черт возьми, — сказал Анатолий, — завидую я тебе. Мужскую ты выбрал работу...

Любая работа может быть мужской, — вмешалась Маринка, которая, оказывается, давно уже стояла у ширмы за моей спиной, прислушиваясь к нашему разговору, — если она по-мужски делается. Кстати, Сережа, — если память меня не подводит, «роковая подруга» назвала меня по имени впервые, — кстати, Сережа, эта девушка, с которой ты так оживленно беседовал, она что, большое у вас начальство?

Да нет, не сказал бы, — ответил я уклончиво. — А в чем дело?

Так мне показалось, — безразлично проговорила Маринка, — уж очень сурово она тебя отчитывала. Как провинившегося мальчишку. Не всякий мужчина стерпел бы такой менторский тон.

Все было понятно: «роковая подруга» решила, что мой авторитет на сегодня неоправданно вырос, и, поскольку, это противоречило ее видению мира, Маринка вносила в разговор свои коррективы. «Роковой подруге» нужно было, чтобы все женщины вокруг нее были несчастны, мужчины жалки, и чтобы только она одна блистала своим собственным, неотраженным светом. До сих пор ей никто не мешал, а Лариска даже непроизвольно на это работала, но сегодня в «дамской зоне», видимо, слишком много говорили обо мне, и «роковая подруга» почувствовала себя глубоко уязвленной.

Скорее так, — возразил я. — Не от всякой женщины можно стерпеть такой менторский тон.

Н-да? — произнесла Маринка, и я понял, что она не нашлась, как ответить.

Мне кажется, — выступила вперед «близкая подруга» Тамара, — что Сережа находится на пороге какого-то важного решения.

Мне самому так кажется, — честно признался я.

Может быть, Сережа все-таки приоткроет завесу таинственности? — спросила «та еще подруга» Лена, подойдя в обнимку с моей Лариской. — Ну, хоть чуть-чуть?