Пален рассказал Ланжерону о беседе, имевшей место, по его словам, 7 марта в семь часов утра, когда военный губернатор прибыл с ежедневным докладом к Государю. В рассказе добавлены некоторые новые детали разговора, касавшиеся событий 1762 года, но ни о каком «указе» речи уже не идёт. Последствия разговора оказались иными. Пален сам написал Великому князю Александру, «убеждая его завтра же нанести задуманный удар: он заставил меня отстрочить его до 11-го, дня, когда дежурным будет 3-й батальон Семеновского полка, в котором он был уверен более, чем в других».

Здесь уже Пален откровенно старается разделить вину с Александром I, пытаясь дистанцировать себя от самого акта убийства, «Император погиб, — восклицал Пален, — но должен был погибнуть; я не был очевидцем, ни действующим лицом при его смерти. Я предвидел её, но не хотел в ней участвовать, так как дал слово Великому князю». Этот пассаж Аанжерон сопроводил недоуменным комментарием: «Странный поворот! Он не способствовал смерти Павла! Но, несомненно, это он приказал Зубовым и Беннигсену совершить убийство».

Палена не было среди убийц; это действительно так. Он в то время находился рядом с будущим Императором Александром, держа ситуацию под контролем, чтобы малодушный и нервный претендент на Престол не дрогнул в последний момент. Что же касается «слова», данного Паленом Александру, то оно ровным счётом ничего не стоило. Когда Пален делал свои признания генералу Аанжерону, то он имел все основания не любить теперь и Императора Александра Павловича. Он надеялся на вознаграждение, он хотел быть по крайней мере премьер-министром, а лучше — регентом при слабовольном повелителе Империи, но его постигло горькое разочарование: 17 июня 1801 года он был уволен со всех должностей и выслан из Петербурга. Его «величие» продолжалось три месяца и шесть дней. После 17 июня 1801 года и до самой смерти Палена при Дворе не приняли ни разу, да и въезд в столицу ему был воспрещён.

Пален умер в начале 1826 года и до самой смерти полагал, что не виновен перед Богом, считая убийство Павла Петровича своей великой заслугой. Совесть же не давала покоя. Старый и больной он мучился от одиночества, страдал приступами неврастении. По словам княгини Доротеи (Дарьи) Христофоровны Ливен (урождённая Бенкендорф, 1785–1857), [122] видевшей разжалованного графа в его поместье в Курляндии, он с самого своего изгнания и до самой смерти «не выносил одиночества в своих комнатах, а в годовщину 11 марта регулярно напивался к 10 часам вечера мертвецки пьяным, чтобы опамятоваться не раньше следующего дня»…

Заговор против Императора Павла имел свою предысторию. Недовольство аристократии и высшего чиновничества политикой Самодержца, постоянные разговоры об его «ужасных делах» невольно создавали почву, на которой рано или поздно, но должен был возникнуть замысел злодеяния. Об этих настроениях становилось известно при иностранных дворах, вызывало там тревогу, Россия была слишком могучей державой, чтобы можно было безразлично относиться к тому, кто вершит её судьбу.

В конце 1797 года шведский посланник барон Курт Стедингк (1746–1837) доносил Королю Густаву IV в Стокгольм: «Слухи о якобы готовящемся здесь заговоре не заслуживают веры. Революция в России может ставить себе целью только перемену личности,. Хотя Император своею строгостью и внезапностью своих наказаний создал недовольных, зато он привлёк к себе сердца многих подданных своей щедростью и любовью к порядку и справедливости. Внушая всем страх, он тем самым защищает народ от несправедливостей, под бременем которых он изнывал раньше».

Шведский посланник находился на своем посту в Петербурге с 1790 года, хорошо знал высший свет, а потому уверенно, со знанием дела, писал о положении дел в столице Российской Империи. Ему были известны настроения в высших столичных сферах, но он не видел за критическими разговорами возможности определённого политического действия. Между тем в сознании некоторых высокопоставленных лиц в этот период вызревал план «регентства», и инициатором этой идеи, по всей видимости, оказался «мудрый» граф и канцлер A.A. Безбородко. Старый царедворец «изнывал» под «бременем» нового царствования и в письме графу Воронцову в Лондон сетовал на своё «оскорбленное нравственное чувство», с умилением вспоминая «добрые времена» Екатерины II. Он прекрасно знал Великого князя Александра, чтобы не понимать, что сын не унаследует крутой нрав отца. Значит, можно будет, как бывало встарь, вершить важные дела, не покидая своего семейного гнезда, а то и вообще не сходя с пуховых перин в своей опочивальне…

Безбородко был слишком умным, хитрым и острожным, чтобы лично участвовать в каком-то заговоре. Он только «ронял идею», давал понять окружающим, что «бывали такие случаи», когда в силу тех или иных причин, но, главное, — в силу «умственной недостаточности» монарха лишали властных прерогатив, учреждали «регентство». Вот всем известный и недавний случай.

Когда в 1766 году Королём Дании стал девятнадцатилетний Кристиан VII (Христиан, 1749–1808), то быстро стало для всех ясно, что Король — слабоумный. V группы влиятельных придворных во главе с Королевоб-матерью Юлианой-Марией, урождённой принцессой Брауншвейгской (1729–1796), созрел план: отстранить от власти Кристиана. Однако достойной кандидатуры долго не было и приходилось терпеть. Наконец, когда подрос кронпринц Фредерик (1768–1839, Король с 1808 года), то план привели в действие. В апреле 1784 года шестнадцатилетний Фредерик стал соправителем, то есть фактически — регентом. Всё прошло мирно, «по-тихому», и не пролилось ни единой капли крови. Чем не образец для подражания!

«Мирный проект» имел один существенный изъян: Дания не Россия, а Император Павел I ничем не напоминал слабовольного и бездеятельного Короля Кристиана. Однако об этом не говорили, старались не думать об «особых условиях» ни при возникновении «первого заговора» в 1797 году, ни при возникновении «второго» — в 1800 году.

Среди деятельных участников и первого, и второго заговора находился много раз упоминавшийся граф Никита Петрович Панин. Ненавистник Императора Павла I, «русский историк немецкого происхождения» А. Г. Брикнер, в своём труде о Павловском царствовании возносил Панина до небес. По его словам, «этот государственный человек, которым Россия может гордиться как одним из лучших своих патриотов, не принимал участия в кровавом деле, совершенном в марте 1801 года». Панин действительно не принимал участия по той только причине, что был выслан из Петербурга и в момент «кровавого дела» находился в Москве. Но он это злодеяние готовил несколько лет и, будучи прожженным интриганом, просто по складу характера, не мог находиться вне интриг.