Задержку со спасением челюскинцев на АНТ-4 Ляпидевского в Москве посчитали опасной и 21 февраля распорядились отправить своим ходом звено Р-5 во главе с дальневосточным военным летчиком Каманиным, включив в него как инструктора экипаж гражданского пилота Молокова, имевшего опыт зимних полетов в Сибири и на трассе Севморпути.

Между тем создание аэродрома у лагеря Шмидта не только требовало усилий многих людей, но и «…затруднялось отсутствием инструментов — большая часть ломов и пешней, выгруженных на лед, погибла с судном, опрокинувшим льдину, на которой они лежали. Уцелевшими двумя ломами, двумя пешнями и несколькими лопатами пришлось сбивать с поля ледяные ропаки и твердые, как лед, ледяные бугры. В течение нескольких дней удалось расчистить площадку в 600 метров длиной и 150 шириной. Площадка находилась в четырех-пяти километрах от лагеря. С краю площадки приютилась палатка наших аэродромщиков — Валавина, Погосова и Гуревича. Несколько дней спустя была расчищена дорога от аэродрома до лагеря, пробиты ворота в высоких грядах льда, расставлены вехи. Аэродром стал «пригородом» лагеря» (1934, т. 2, с. 214).

Помимо дел на аэродроме, у людей на льдине в ожидание помощи с Большой земли были свои проблемы, требовавшие решений по принципу здесь и сейчас. Методы руководства, нормальные для Большой земли, здесь оказывались бесполезными. Сплошь и рядом требовались нетривиальные решения на уровне импровизации. И в экспедиции, где присутствовало немало творческих и поисковых натур (порой на гране авантюрности), Шмидту было на кого опереться в большом и малом.

Необычным был, например, выпуск стенной газеты, которая, по Баевскому, «…оказалась каналом для психологической разрядки. Уж если выходит газета, значит, ничего страшного в нашем положении нет, — так думали многие. И то, что руководство экспедицией и партийная организация нашли возможность заняться газетой, лучше всяких успокоительных слов действовало на коллектив» (1934, т. 2, с. 163–164). Разумеется, политизированость газеты «Не сдадимся!» не оставляла сомнений, но одновременно она ориентировала челюскинцев не только на исключительность своего положения, но и на реальную возможность его преодоления. Это достигалось публикацией сведений вполне прикладного характера (наличных запасов, темпов дрейфа, сведениями с Большой земли и т. д.), а также множеством карикатур на темы дня и невзирая на лица, в чем преуспел художник Решетников, трудившийся в нечеловеческих условиях. В одном из шаржей Отто Юльевич, например, был изображен выглядывающим из палатки, в то время как его борода примерзла ко льду. От того, что борода Шмидта, ценившего юмор и иронию, не однажды примерзала к спальному мешку или брезенту палатки, в глазах подчиненных его авторитет не страдал. Скорее наоборот — лишний раз они видели, что «шеф» делит тяготы жизни ледового лагеря вместе со всеми. Шмидт обладал особым качеством руководителя — одновременно быть во главе и вместе с тем оставаться наравне со всеми, что дано не каждому начальнику.

Особое место в жизни ледового лагеря занимали лекции, которые читались различными специалистами для челюскинцев, а также чтение художественной литературы и учеба. «Через день происходили занятия кружка диамата, которым руководил Шмидт… Желающих слушать Отто Юльевича нашлось много — значительно больше, чем вмещало помещение. В течение двух-двух с половиной часов шли занятия, велась оживленная беседа. Особый интерес проявляли к диалектическому материализму научные работники.

По окончании занятий расходились по палаткам, где устраивались вечера самодеятельности. В одной палатке играл патефон, в другой играли в «козла», в третьей устраивали литературный вечер, читали Пушкина. У нас в лагере сохранилось всего четыре книги — Пушкин, «Гайавата» Лонгфелло, «Пан» Гамсуна и третий том «Тихого Дона» Шолохова» (т. 2, с. 53–54), за которыми выстраивалась очередь.

Несмотря на занятость людей, в лагере Шмидта не прекращались разговоры в пользу пешего похода на материк, которые Шмидт счел необходимым пресечь на общем собрании 22 февраля, назвав их «опасным вздором». При поддержке Ширшова, Хмызникова и некоторых других он заявил: «Закончим говорить о «пешеходах» на материк. Вопрос, кажется, для всех ясен… Теперь скажу, что если кто-то все же вздумает пойти, то я буду такого рассматривать как дезертира» (Хмызников, 1936, с. 151). По крайней мере два источника свидетельствуют, что реакция Шмидта была еще более резкой и необычной для российского интеллигента и вместе с тем оправданной. По Кренкелю, Шмидт заявил: «Если кто-либо самовольно покинет лагерь, учтите, я лично буду стрелять!» — Мы прекрасно знали Отто Юльевича как человека, который не то чтобы стрелять, но и приказания свои отдавал как просьбы. И все же, наверное, эти слова были точны и своевременны» (1973, с. 309). Согласно свидетельству Шевелева, «…вообще человек мягкий, интеллигентный, Шмидт проявил на этот раз непривычную для него твердость и вынужден был даже заявить этом случае, что, если кто-нибудь посмеет уходить самовольно, придется применить оружие» (1999, с. 76).

Однако далеко не все обитатели ледового лагеря рвались на Большую землю, особенно научные работники. Для них открывалось широкое, а главное, перспективное поле деятельности. Видимо, не случайно гидробиолог Сушкина особо отметила: «Надо сказать, что некоторые женщины были недовольны, что их вывозят первыми только потому, что они женщины. Но Отто Юльевич был непоколебим» (1934, т. 2, с. 244).

Присутствовали и другие проблемы, с которыми Шмидт не рисковал делиться с рядовыми участниками дрейфа, обсуждая их лишь в самом узком кругу. Об этом много лет спустя капитан Воронин поведал Ермолаеву, который описал происходившее так: «Шмидт с Ворониным закрылись у себя в палатке. Они не представляли, что за этим (гибелью судна. — В. К.)последует. Они буквально дрожали. Что их ждет? В лучшем случае — отставка, в худшем — «высшая мера». Воронин еще на что-то надеялся, а Шмидт прямо говорил — расстреляют… Да и чего ждать иного?.. Провал. Поражение. Катастрофа. Виновные должны быть наказаны. А кто виновные? В первую очередь — они, Шмидт и Воронин…» (Ермолаев, 2001, с. 210).

Все стало на свое место, когда 27 февраля в лагере Шмидта была получена радиограмма за подписями Сталина и членов Политбюро: «Шлем героям-челюскинцам горячий большевистский привет. С восхищением следим за вашей героической борьбой со стихией и принимаем все меры к оказанию вам помощи. Уверены в благополучном исходе вашей славной экспедиции и в том, что в историю борьбы за Арктику вы впишете новые славные страницы».

Это означало, что из чисто ведомственного мероприятия все связанное с походом и гибелью «Челюскина» приобретало политическое значение на государственном уровне. Определенно партия и лично товарищ Сталин (после XIV съезда ВКП(б) эти понятия практически совпадали) рассчитывали получить свой «навар» с событий в Чукотском море. При этом самим челюскинцам предстояло оплачивать участие в политической игре мирового уровня по самому высокому счету, притом в ситуации, когда их мнением не интересовались… Но в конце февраля 1934 года на льдине, с каждым днем удалявшейся на север Чукотского моря, многие из них могли вздохнуть с облегчением.

Когда из лагеря Шмидта сообщили о готовности взлетно-посадочной полосы длиной 600 метров и шириной 50 метров для приема самолета, Ляпидевский перелетел в Уэлен, небольшое чукотское селение вблизи мыса Дежнева, где и обосновался в ожидании подходящей погоды. Ее отсутствие вместе с неполадками продержали его в готовности вплоть до 5 марта 1934 года. Штурман Л. Петров перед вылетом в 9 час. 15 мин. отметил низкую температуру: -36 °C в Уэлене и -38 °C у челюскинцев. По его команде от мыса Сердце-Камень был взят курс на лагерь Шмидта, и в 10 час. 30 мин. очертания берега растворились в морозной дымке. Штурман отметил «…внизу обычные крупные обломки ледяных полей, окаймленные грядами торосов и покрытые мелкими ропаками. Разводий и трещин нет; лед сплоченный, нажатый к берегу. В 10 час. 40 мин. на горизонте показались несколько столбов тумана. Там, значит, есть трещины и вода. Минут через пятнадцать замечаю на фоне тумана черное пятно, резко отличающееся по окраске от ледяных торосов. Мелькает мысль — не дым ли это?.. Указываю на пятно Ляпидевскому… Продолжаю вглядываться — пятно явно колеблется. Все ясно! Это сигнальный дым в лагере!.. Отлично, будем искать аэродром» (1934, т. 3, с. 102).

Открывшаяся картина не позволяла пилоту расслабиться: «Отчетливо увидали теперь стоянку Шмидта: вышку, палатки, барак. Потом увидали на льду трещину, которая отделяла лагерь от аэродрома, около трещины — народ, скопище народа, пытавшегося перебраться через трещину. Кричали что-то, бросали шапки вверх. Радость была невообразимая. Я сделал два круга над аэродромом. Впервые я видел такую маленькую площадку: она была 450 на 150 метров. Все подходы к ней были заставлены высокими ропаками метра в два-три… Пошел на посадку с колоссальным вниманием и напряжением. В пыжиковой маске плохо видно, чувствуется какая-то неповоротливость. Сел все-таки очень удачно. Если бы чуть промазал — влез бы на ропаки. Зарулил в самый конец аэродрома и вышел из самолета…» (1934, т. 3, с. 102).