Признавать собственные ошибки – величайшее умение человека. Оно является доказательством его острейшего интеллекта, свободного и сильного разума, умеющего охватить картину в целом, выявить ее детали, недостатки и достоинства.

Звери, попав в беду по своей вине или благодаря расторопности высшего разума, всего лишь учатся на ошибках. Примитивные умы палеоантропов откровенно боятся признавать просчеты. Им, обуреваемым низменными страстями, проще и удобнее носить ментальные шоры. Выгоднее отсеивать все, что не помогает выживать, пренебрегать рефлексией и самосовершенствованием, отрицать наличие возможного духовного изъяна.

И только человек – венец творения Единого Милосердного Божества, – способен оценить непростую ситуацию категориями: да, это моя вина. Оценить, смириться и сделать выводы.

Артемидий Селиванов, корпатрициант и один из высших управленцев крупной новосибирской артели, в своих ошибках расписываться не любил, но умел. Ибо был человеком – одним из ярчайших представителей вида Homo Intelligitus: умным, дальновидным и устремленным к дальнейшему развитию сознания.

А потому он, скрепя сердце, признавал, что совершил просчет – недооценил двух нелюдей, им же лично в «Голиаф» и доставленных. Неверно рассмотрел потенциал Павла Сорокина, еще недавно почитаемого невинной жертвой, загнанной в угол мышкой. Не заложил в стратегию охоты фактор случайности, пусть даже один на миллион. А ведь встреча победителя Лотереи и террористки из Противодействия стала именно такой случайностью. Несвоевременной и во многом роковой…

Да и самку пустышечников Артемидий проанализировал неточно. Подумать только! После считывания ее пыльного логоса он уверовал, что имеет дело с отважной сумасбродкой, брошенной на убийственную, фактически суицидальную миссию. На дело, с которого не возвращаются живым. А та, вместо того чтобы мирно сгинуть на церемонии награждения вместе с ничтожным щенком, вдруг оказалась крепким орешком.

Освободилась, одно Божество знает как. Взяла в заложники корпатрицианта. Увела с собой инженера, снова завладела оружием и взрывчаткой. А теперь еще и добралась до центра управления акустическими системами «Голиафа», до Медострунной Гавани, задающей ритм пульса всего Второго Купола.

Вышагивая по коридорам комплекса во главе небольшого, но отлично экипированного отряда ловчих, Селиванов размышлял, что бесит его сильнее: дерзость, с которой пустышечница совершила побег, или ее вмешательство во внутренние системы города? Вмешательство, больше напоминающее изнасилование, к которому Купол сам спровоцировал скуднодухую. Насилие под музыку, более присущую одному из кругов Ада, нежели столь изящному памятнику современной архитектуры, каким являлся корпоративный комплекс.

Музыка, если такой термин вообще применим к льющейся из динамиков отравленной каше, грохотала вовсю. Резала логосы ножом, вскрывала тонким скальпелем, отсекала ломти мясницким тесаком, не удосужившись предварительно спустить из жертвы кровь, отчего стерильные стены казались заляпаны опасно-красным.

Вербальный глушитель работал, благо группа Артемидия еще не успела сдать охотничье снаряжение в арсенал. Работал, но определенно не справлялся.

Во-первых, такая музыка сама по себе, даже с заблокированной речью солиста, оставалась губительной для человеческого сознания. Впитывая тяжелейший поток звуков, одним из напарников идентифицированный как «смертельный металл» двухвековой давности, логос Селиванова медленно покрывался волокнистой шероховатой коростой, под которой начинали гнездиться язвочки паранойи, иррационального страха и отвращения к жизни. Звуки из колонок комплекса были дурны, опасны и больны. Но совсем отключить акустику боевого шлема корпатрициант тоже не мог, избрав путь терпения.

Во-вторых, певцы давно сгнивших в гробах коллективов рычали так, что не справлялась даже самая современная армейская электроника. Принимая речевые испражнения в микрофон за бессвязное звериное рычание, а совсем не человеческую речь, фильтр все же пропускал часть текста в сознание охотников, заставляя морщиться и бледнеть.

И пусть ни Артемидий, ни его спутники не знали английского – чужого языка с другого конца планеты, на котором исполнялось большинство композиций, – вся группа ловчих чувствовала, что музыканты поют о демонах, пожирании детей, торжестве сил зла, проклятьях и смерти.

Когда все закончится, ловчим придется пройти длительный и отнюдь не дешевый курс реабилитации. Но это позже, а пока… А пока они продвигались вперед, все отчетливее понимая, что обыкновенное награждение незаметно переросло в полноценную боевую операцию, в которой на кону стоит едва ли не безопасность всего города.

Эвакуация здания подходила к концу, и ее своевременное начало Артемидий относил к числу своих свежайших заслуг. Судя по отчетам полиции, руководящей спасением гражданских, из коридоров нижних ярусов выпроваживали последних сотрудников. Белых как мел, возбужденных, зажимающих уши ладонями и кричащих от боли. Службы сетевой безопасности приступили к контратаке, один за другим отключая блоки и секции «Голиафа» от центральной акустической сети и пытаясь подавить вездесущий грохот зловещих гитар.